В Берлине я встретил Варун-Секрета, с которым долго говорил о послереволюционных годах. У Скоропадского он был товарищем министра внутренних дел и ведал полицией. Директором Департамента полиции был у него Аккерман и вице-директором Тальберг. С явным удовольствием Варун рассказывал, как последний, обнаружив в Киеве группу большевиков, устраивал затем их «побеги», во время которых их пристреливали. Так как в это время гетманская Украина находилась в дипломатических сношениях с советской Россией, то осуждать за одно лишь исповедание коммунизма было невозможно, почему все власти и дали Тальбергу carte blanche на устройство этих побегов. Тальберг уже играл в это время видную роль в крайних монархических кругах.
В Берлине уже тогда говорили про странную роль бывшего варшавского следователя Орлова, известного по проведению ряда следствий по шпионским делам. Ему приписывали, между прочим, осуждение Мясоедова. Теперь в Берлине в Орлове видели советского агента. Был ли он им, не знаю, но позднее его осудили в Берлине за фабрикацию поддельных советских документов, которые он продавал американскому журналисту Кникербокеру.
Через два дня после моего возвращения в Париж пришла телеграмма об убийстве в Берлине Вл. Набокова двумя правыми — Борком[53] и Шабельским. Убит он был на публичном докладе Милюкова, на которого убийцы собственно и покушались. Милюков, при первом выстреле спрятавшийся под стол, уцелел, Набоков же был убит. Это убийство, кажется, все осуждали, и только один Бернацкий возражал против огульного осуждения правого террора, впрочем, надо признать, очень редко проявлявшегося в эмиграции. Кто-то из убийц Набокова — не припомню точно, кто — при Гитлере снова играл роль в эмиграции в Германии.
Через некоторое время дошла до эмиграции весть о преследованиях против Патриарха Тихона. Снова собирались, дабы протестовать против них, принимались постановления, направлявшиеся в разные международные организации, но была ли Тихону от этого какая-либо польза — теперь сомневаюсь. Наоборот, думаю, наши протесты могли скорее повредить ему, если только в Москве с ними еще считались.
Больше всего было тогда разговоров в монархических кругах, обычно сводившихся, впрочем, к мелким дрязгам. Припоминается мне заседание, в которое были приглашены приехавшие из Германии Марков 2-ой и Масленников. В то время намечался монархический съезд, и после долгих колебаний Союз Освобождения решил послать на него делегатов. Не помню, кто они были. Зато помню, что мы их пробирали потом: от работы с образованным на этом съезде Монархическим Советом мы уклонились. Надо, впрочем, сказать, что монархистов-конституционалистов в эмиграции оказалось очень мало.
Громадное большинство монархистов оказалось ярыми абсолютистами, гораздо более правыми, чем крайние правые дореволюционного периода. Были в это время переговоры и с Кириллом Владимировичем или, вернее, с Викторией Федоровной, присутствовавшей при всех разговорах мужа. Когда у Кирилла Владимировича был Шебеко, Виктория Федоровна не дала ни мужу, ни Шебеко сказать ни слова. Сама она нашла возможным сказать фразу о «сентиментализме тех, кто погиб в борьбе против большевиков». Фраза эта возмутила тогда всех, кто выслушал доклад Шебеко об этом разговоре.
Упомяну еще, что одно время около нее вертелись и такие, далеко не чистые личности, как ген. Бискупский и Щегловитов (сын министра).
Вначале Кирилла Владимировича, как монарха, поддерживали все больше моряки, почему и пошла острота, что Елисавету посадили на престол лейб-кампанцы, тогда как Кирилла стремятся посадить кают-кампанцы.
В это время А. А. Половцев мне рассказывал, что когда он был тов. министра в министерстве Иностранных дел, была перлюстрирована переписка какого-то иностранного дипломата в Румынии, передававшего различные сплетни о нашем дворе, указывая, что он узнал их через Викторию Федоровну (она в 1916 г. была в Румынии)
На почве этих взглядов через некоторое время возник «Союз Младороссов», кстати и некстати кричавший про императора Кирилла и императрицу Викторию, но по существу приводивший верную мысль, что восстановление монархии возможно лишь при принятии ею прогрессивной, социалистической программы, которую они формулировали в словах: «Царь и Советы». Инициатором этой группы был Казембек, еще молодой человек, сын лейб-улана и подруги моей жены — Нади Шпигельберг. В правоверных монархических кругах младороссов встретили враждебно, но в монархических массах они одни имели порядочно активных сторонников. Отмечу, что в Париже появился тогда еще и другой кружок, возглавляемый одним из молодых Ширинских-Шихматовых, сыном бывшего обер-прокурора Синода, называвший себя национал-большевиками и принимавший почти всю социально-экономическую программу коммунизма.
Своего рода сенсацию произвело обращение к эмиграции великого князя Александра Михайловича, не потому, чтобы оно заслуживало бы этого по существу, но потому, что великий князь заявил, что это воззвание продиктовано ему свыше.
