Вопрос о Любимовой выяснить было не сложно: все признавали ее энергию и умение устраивать дела. Широкая, сравнительно, жизнь ее была несомненна, но она объяснила, что американский Красный Крест, на средства которого существовали все наши учреждения, назначил на ее существование особые суточные. Так как это подтвердилось, то вопрос о злоупотреблениях ее отпадал, но, конечно, оставались нарекания на то, что живя более экономно, она могла бы часть этих денег расходовать на нужды беженцев. В то время в Варшаве было еще дипломатическое представительство эмиграции, во главе которого стоял Горлов, которого я тоже проинтервьюировал о Любимовой и который отозвался очень осторожно. Был и отдел Воинского союза, во главе которого стоял генерал Махров.
Эмиграция жила свободно, и русские — их в Польше было немало — ограничены в правах не были. Польские власти, однако, покровительствовали разделению своих подданных на поляков, украинцев и белорусов, держа русских в загоне. Эти составляли тогда ничтожное меньшинство, и в Сейме имели, кажется, только по одному представителю в самом Сейме и в Сенате (в последнем из района Пинска). Было русское объединение, во главе которого стояли крайний правый член думы Лелявский и сенатор Серебряников. Однако, если юридически не поляки и были равноправны с поляками, то в те годы действительность очень расходилась с текстом закона. При отчуждении земель землевладельцам-полякам делались льготы, на которые русские рассчитывать не могли, и мне известны случаи, когда помещики-русские переделывались в поляков и изгоняли русский язык из своих домов. С другой стороны, отчужденные у помещиков земли, особенно в пограничной полосе, наделялись в первую очередь не местным крестьянам, а легионерам и бывшим солдатам полякам, что создавало на местах ненужные осложнения.
Наблюдалось часто и вообще желание скрыть свою прежнюю русскую службу. Мне рассказывали, что мой прежний знакомый по Гельсингфорсу Арцишевский, которого я всегда считал за русского, теперь отказывался говорить по-русски даже со своими товарищами по Александровскому Лицею. Правда, рассказывали также, что когда бывший выборный член Гос. Совета Шебеко, а теперь польский посол в Берлине, принял там участие в обеде бывших лицеистов в день их праздника, то у него были из-за этого неприятности, из-за которых он оставил свой пост.
В Варшаве был и русский клуб, во главе которого стоял тогда генерал Симанский. Обстановка в нем была тогда очень скромная, но вечер, на котором я был, носил очень уютный характер.
На 2-й день моего пребывания в Варшаве я осмотрел столовые и мастерские Красного Креста, и могу только сказать, что их было недостаточно, при наблюдавшейся среди русских нужде, главным образом, в работе. Это я высказал и представителю американского Красного Креста Глоору и его русскому помощнику Азаревичу, у которых выяснилось также их положительное отношение к Любимовой.
На следующее утро, после разговора с неким Масловым, близким к земским кругам, я отправился в Красный Крест, где застал полный разгром. Перед моим приходом там произвела обыск полиция, но взяла только копию жалобы русских майоратовладельцев в Лигу Наций, найденную в столе Фабрициуса (помощника Гершельмана), в которой они протестовали против отобрания у них майоратов. Кстати, как эта, так и вообще все жалобы, исходящие от представителей национальных меньшинств, остались в Лиге Наций без движения до самого конца ее существования. Была обыскана и дипломатическая миссия, а Горлов и его помощники были ненадолго арестованы. Недолго пробыли арестованными и муж, и брат Любимовой — Туган-Барановский, зато Гершельман и Фабрициус, равно как Махров и его помощник Новиков, были в тот же день высланы в Данциг. Я еще успел проводить их на вокзале.
