В начале 1927 г. умерли в Париже два лица, сыгравшие известную роль в предреволюционном периоде: В. Д. Кузьмин-Караваев и В. И. Гурко. Представители двух ранее противоположных течений, в эмиграции они оказались почти одинаковых взглядов, хотя морально и были несравнимы. Кузьмин-Караваев был человек большой моральной чистоты, чего про Гурко никто сказать не мог, но зато Гурко обладал несомненно крупным и блестящим умом, вновь выдвигавшим его после катастроф, которые сгубили бы окончательно всякого другого. Была у него и гибкость (правда, близкая часто к цинизму), необходимая всякому государственному деятелю. Где бы он ни выступал, его везде слушали с интересом. Кузьмин-Караваев, генерал и профессор Военно-Юридической Академии, оставил службу из-за своих либеральных убеждений, хотя теперь мог бы быть определен, как человек крайних правых взглядов. Был он членом 1-й Гос. Думы и левым гласным Петербургской городской думы, но затем был у Юденича членом его политического совещания, враждебным выборному началу. Во Франции он бедствовал, и производил скорее жалкое впечатление.
Несколько позднее умерла M-me de Mont d’Eoux, рожденная Скарятина, тетка Ольги, о которой я уже упоминал. Как и другие русские, перешедшие в католицизм, она перестала быть русской и даже забыла русский язык. Впрочем, женщина она была милая, и к своим русским родным относилась хорошо.
Этим летом ко мне обратился кто-то из кружка народных университетов, устраивавшего лекции, преимущественно для молодежи, о России. Мне предложили прочитать лекцию о Новгороде, и я ее составил. Однако, комитет кружка ее забраковал, найдя ее слишком серьезной для обычной аудитории этих лекций. Надо, действительно, признать, что за годы войны и эмиграции культурный уровень эмигрантов очень понизился, да и вообще интерес к культурным вопросам упал. Мне тогда предложили сделать мою лекцию более популярной, но я уже готовился к Съезду и выполнить этого не мог.
Вообще, в это время я уже сложил с себя большинство обязанностей в разных организациях, кроме Красного Креста, и в первую очередь отказался от казначейства в Правоведской Кассе. Пришлось мне в это время еще раз съездить в Марсель, где военное ведомство потребовало от Красного Креста вывести наши учреждения из его бараков, в которых поместилась за это время и небольшая группа инвалидов. В это время нашим представителем там был Искрицкий, а Снежкова заменил Товстолес, бывший председатель одной из уездных земских управ Черниговской губернии, очень хороший и спокойный человек. Мне надлежало попытаться добиться в мэрии отвода нам небольшого участка земли, чтобы перенести туда наши учреждения. Мне дали рекомендации к нескольким местным деятелям, но, кроме любезного приема, они мне ничего не дали. У Марсельского городского управления репутация была очень скверная. Воровство и потворство своим сторонникам процветали там независимо от того, кто побеждал на выборах, которые производились при помощи шаек, если не убийц, то самых темных элементов. На моих переговорах это не отразилось, но интереса мои просьбы не представляли, и ничего по ним сделано не было.
В эти годы, несмотря на плачевное состояние французских государственных финансов и торгового баланса страны, что привело в 1926 г. к резкому падению франка и возвращению к власти правых партий, общее экономическое положение было скорее хорошим, и крупной безработицы не наблюдалось. Тем не менее, уже тогда был установлен строгий контроль над рабочими-иностранцами, и требовалось перед получением ими carte d’identité получение особого avis favorable[69] из местного отдела труда. Профессия, в которой иностранец мог работать, обозначалась в carte d’identité, и для перемены ее требовался новый avis favorable. В 1927 г. мне пришлось ознакомиться со всей этой процедурой, выхлопатывая carte d’identité для Бориса Охотникова, незадолго до этого приехавшего с женой во Францию.
Административная французская машина работала тогда, хотя и медленно, но хорошо. Нельзя было, однако, не отметить крайнего ее формализма. Уже перед тем пришлось мне познакомиться с местными налоговыми учреждениями, ибо меня как-то обложили подоходным налогом в сумме, совершенно несправедливой, и, несмотря на мои жалобы, начисления не уменьшили. Мне было, однако, сказано при этом, что мне достаточно только сделать, раз у меня нет денег, «preve de bonne volonte»[70], внеся только часть налога, а дальше будет видно. Мне пришлось, в конце концов, заплатить всё, но это выражение о «bonne volonte» я потом слышал постоянно, и мог убедиться не раз, что многим удавалось, внеся лишь маленькую часть налога, так или иначе уклониться от платежа главной его доли.
