Кажется, два раза за эти месяцы дядя Макс (Мекк) возил меня к баронессе Клингспор. Не пришлось мне присутствовать у нее ни при чем курьезном, но позднее я слышал, что у нее устраивались богослужения какой-то новой религии (кажется, на базе суфизма), которая должна была объединить все существующие религии. Очевидно, ничего серьезного из этого не вышло, но дядя Макс и вообще вся эта маленькая группа придавала всему, что они делали, необычайную важность, насколько большинство из них искренно, не знаю.
Летом меня попросили позировать художнику и писателю Гефтеру, который предложил нарисовать портреты группы основателей масонства, в число которых был зачислен и я. Не знаю, был ли я в действительности похож на произведение Гефтера (все эти портреты висели в помещении русских лож на r. de l’Ivette), но скажу, что вообще мне казалось, что мои портреты, а иногда и фотографии, изображали меня иным, чем я сам себя представлял по своим изображениям в зеркале.
В конце июля я получил из Биаррица письмо от Кутузова с предложением занять у Шанель место кассира и бухгалтера отделений ее дома в Биаррице и Каннах. Предлагал он мне приехать через 10 дней приблизительно в Биарриц на три месяца, с тем, чтобы на декабрь — май ехать работать в Канны, где у Chanel во время сезона было другое отделение. Оплачивалась работа лучше, чем в Красном Кресте, причем жалование выдавалось и за те месяцы, когда работы не было. Предложение это я принял, ликвидировал последние дела в Париже, и 4-го августа был в Биаррице.
В доме Шанель я проработал семь лет, и потому остановлюсь на нем более подробно.
Хозяйку его я видел несколько раз, но ни разу с ней не разговаривал, и могу судить о ней лишь по рассказам. Надо думать по всему, что я слышал о ней, что она была женщина далеко незаурядная. Внучка воспитавшего ее мелкого торговца вином в Оверни, она 16-ти лет приехала в Париж, и работала здесь сперва портнихой. Один из ее друзей помог ей открыть собственный магазинчик вязаных вещей. Вкус у нее, несомненно, был, и через некоторое время она смогла начать также шить платья. Во время Первой войны она первая создала моду на короткие платья и прямые линии, и выдвинулась на этом на одно из первых мест в мировой couture, тон которой задавался и задается и сейчас Парижем. В те годы в нем считались домами Haute couture — Worth, Chanel, Lanvin и Viennet. Из них один Ворт существовал еще со времен 1-й империи. Хозяевами его было уже 3-е поколение владельцев, и к тому, который делом распоряжался в 20-х годах, старые служащие обращались на ты, называя его уменьшительным именем. Не знаю, продолжает ли этот дом еще существовать, но из трех остальных только Lanvin еще держится.
Объясняется это тем, что в области дамских мод более, чем в какой-либо другой, очень многое зависит от личного вкуса руководителя дома, который обычно является и хозяином его. В больших домах работают обыкновенно и рисовальщики, из рисунков которых выбирают наиболее отвечающие вкусам сезона. У Шанель в мое время рисовальщиков не было, и новые модели создавали мастерицы, стоявшие во главе мастерских, и хозяйка выбирала из них те, которые ей больше всего нравились. Вещи для летнего сезона приготовлялись еще с осени предшествующего года и показывались в Париже большею частью в феврале. Главными покупателями бывали уже тогда представители крупных домов из Соединенных Штатов, но много заказывали и частные лица. Иные женщины заказывали только у Шанель на сотни тысяч франков в один день, и заказы иных превышали в год миллион франков, что по тогдашнему их курсу составляло 40 000 долларов. На эти collections допускали далеко не всех, дабы маленькие портнихи не смогли сразу начать копировать эти модели, запомнив наиболее из них характерные. Другая коллекция, для зимнего сезона, показывалась в августе. Надо, впрочем, отметить, что разницы между обоими сезонами было очень мало, ибо главным образом шили в больших домах вечерние платья.
В Париже у Шанель было в то время около 1300 работниц и 400 других служащих, и оборот дома превышал 100 000 000 франков. Надо отметить, впрочем, что чистая прибыль, по словам парижских бухгалтеров, составляла не больше 10 %, применяя, конечно, все ухищрения французского довольно своеобразного счетоводства.
