По просьбе Голицыной я побывал с ней у директора Каннского казино, некоего Андре (замечу, кстати, что за 9 лет пребывания в Каннах это был единственный раз, что я побывал в этом учреждении), чтобы просить предоставить ей его помещение для устройства бала в пользу приюта. Оказалась, однако, что он уже обещал его великой княгине, и дать Голицыной помещения для второго русского вечера не может. Сбор с этого вечера был, между тем, последней надеждой приюта, и когда она исчезла, княгине пришлось отказаться от мысли о дальнейшем его сохранении на Villa Baron, по которой ей теперь самой приходилось платить проценты по закладной. В это же время великой княгине удалось получить в пользование виллу «Казбек» (не помню, к кому она потом перешла), и в нее перешел приют. На этом мои сведения о нем прекращаются. Вскоре после этого мы уехали из Канн, и только уже после войны мне писали, что он закрылся, но когда это произошло и что сталось с персоналом, точно я не знаю.
После покупки Rocca у нас гостили на ней А. А. Пискорская, а затем Адя и Фанни. Впервые обратил я внимание на то, как брату стало трудно подниматься в гору: ранение сердца сказывалось все больше и больше. Съездили мы с ними в Gorges du Loup и в Gourdon — поездка, которой мы не переставали никогда восхищаться.
Еще когда я был в Соединенных Штатах, жена и Марина перевели Жоржа во французскую начальную школу St.-Joseph. По-видимому, это была типичная школа этого рода. Содержалась она католиками, но кроме уроков Закона Божия (которых Жорж, как не католик, не брал), ничего клерикального в ней не было. Что меня поразило — это то, что учитель и шлепал мальчиков, и бил их линейкой по пальцам. Как-то во время игр во дворе школы Жорж упал, и так неловко, что у него в ступне треснула кость. Заведующий школой привез его домой, и все лечение было оплачено школой, которая страховала детей на случай подобных происшествий. Пришлось Жоржу полежать с ногой в гипсе, но никаких последствий это падение не имело. Осенью 1935 г. он пошел уже не в эту школу, а в Liceu Stanislas, тоже католическую школу. В Каннах было два средних учебных заведений — одно, содержимое городом, и другое католическое, которое мы и избрали, ибо городское все очень дружно ругали за то, что в нем никакого внимания не обращалось на воспитательную сторону. Надо признать, что во Франции вообще все казенные школы были в этом отношении очень слабы, и дисциплина в них очень хромала. Смеялись, что даже родители-масоны посылают детей именно по этой причине в католические школы.
Liceu Stanislas была школа платная, но не дорогая. Ученье в ней было не легкое. Жоржу было тогда 8 лет, и после пяти уроков ему приходилось еще не меньше двух часов готовить уроки дома. Школа следила за тем, чтобы ученики не манкировали, и когда Жорж пропустил из-за гриппа два дня, проверить это пришла его учительница. В конце учебного года в школе был устроен праздник, в котором принимал участие и Жорж (вернее, впрочем, он стоял в толпе на сцене).
В ноябре умерла вдова вел. князя Николая Николаевича, вел. княгиня Анастасия Николаевна, которую тоже похоронили в Каннах. Память после себя оставила неблестящую эта «черногорка», благодаря своему мистицизму и поддержке, которую она оказала Филиппу, и особенно Распутину. Вскоре после ее смерти, распространился слух, что императорская фамилия «исключила» из своей среды князя Романа Петровича за непризнание им Кирилла Владимировича в качестве «императора». Кроме улыбок, это исключение ничего, в общем, не вызвало.
5/18 декабря 1935 года бывшие правоведы помянули столетие основания Училища. В Ницце собралось в этот день 20 человек, устроивших торжественное собрание, на которое собралось много публики. В числе их оказалась одна из сестер Плазовского, жившая со своим мужем, артиллерийским генералом, в Антибе. Поговорили мы с ней о Дане. Вечером был традиционный обед, в этом году несколько более торжественный. Через четыре месяца после этого умер старейший в нашей среде на юге Франции — Карпов, уже давно хворавший. На его похороны мы все собрались вновь. Наконец, был еще один правоведский завтрак, на котором я простился перед отъездом со своими товарищами. По поводу нашего юбилея в Париже была издана памятная книжка. Я тоже написал мои воспоминания об училище, но запоздал послать их Римскому-Корсакову[92], бессменному до тех пор секретарю парижского комитета, и они в книжку не попали.
