Когда мы совсем устроились, Марина поехала лечить свой кишечник, все неналаживавшийся, в Uriage, небольшое местечко около Гренобля. В это время в Каннах появилась одна русская, с которой Марина познакомилась, когда была в Фрайбурге, некая Хейсс. Сама по себе она была мало интересна, и осталась у меня в памяти только тем, что была глубоко уверена, что Франция готовится в ближайшем будущем начать войну против Германии. Напомню, что это было летом 1935 года, т. е. только через год после прихода Гитлера к власти, и уже по этому можно было судить, насколько его националистическая пропаганда влияла на умы и насколько уже тогда немцы были уверены в своей правоте. Все мои уверения, что во Франции, наоборот, все живут в постоянном страхе перед Германией, и абсолютно никто не думает о новой войне, на эту особу особого влияния не произвели. Гитлеровская пропаганда уже тогда достигла цели, поставленной фюрером.
Кризис во Франции, общее недовольство и разговоры о войне усилили у нас мысли о переезде в Америку. Мое, и особенно Никино плохое знание английского языка и все еще наблюдающаяся там безработица были против избрания для сего Соединенных Штатов, и мы стали думать о Южной Америке, хотя, надо признать, что отношение к ней в Европе было, скорее, ироническим. За нее говорило и то, что жизнь в ней была гораздо дешевле, и то, что полученного мною в Соединенных Штатах хватило бы в них только, чтобы устроиться там на первое время. В то время во Франции в среде русской эмиграции велась усиленная пропаганда за переезд в Парагвай. Там обосновалась группа русских, большей частью галлиполийцев, некоторые из которых устроились сравнительно недурно.
Репутация русских была поднята там победой в войне с Боливией. Группа русских военных приняла активное участие в этой войне, и, видимо, нейтрализовала ту помощь в руководстве боливийской армией, которую ей оказывали немецкие офицеры. Кому пришла мысль о привлечении в Парагвай большого числа русских, не знаю, но правительство отнеслось к ней сочувственно, из старых русских эмигрантов ее поддержал там генерал Беляев, человек почтенный, но, как потом оказалось, не вполне от мира сего, а те, которые распинались за нее во Франции в то время, быстро скрылись с горизонта, когда выявилось, что их обещания не отвечают действительности. Весьма вероятно, что за спиной этих господ стояли пароходные общества, заинтересованные в привлечении эмигрантов.
Как бы то ни было, эта парагвайская шумиха заинтересовала нас, и я изучил всю литературу об этой стране, которую мог тогда найти во Франции. Была она не велика и из нее у меня составилось впечатление, что это страна очень примитивная, но с известными возможностями, и хотя реклама, делаемая ей в эмигрантской печати, преувеличивает их, однако там возможно с небольшими деньгами и при желании работать сносно устроиться. Все-таки, решив оставить Францию, мы пришли к заключению, что в Южную Америку поедут вперед на разведку Марина с мужем, а мы останемся пока в Каннах, в ожидании их писем об их впечатлениях. Времени терять мы не стали, визы получить оказалось не трудным и 12 сентября 1935 года они уехали на большом итальянском пароходе «Augustus».
На этом я пока и остановлюсь в описании наших сборов и вернусь к Канны. Больше всего времени занимали у меня тогда дела приюта. Взяв в свои руки заведование им, Голицына образовала новый комитет, в который, кроме Свербеева и меня, пригласила Петрова, о котором я уже говорил, и поселившегося тогда в Каннах Яхонтова, бывшего управляющего делами Совета Министров, впрочем, вскоре он отказался от участия в нем. Курьезно, что к этому решению привело его то, что Голицына стала определенно в оппозицию вел. княгине Елене Владимировне. Яхонтов, как он прямо заявил, не считал для себя возможным выступать против какого-либо члена императорской фамилии. Я уже упоминал про мое письмо Елене Владимировне, в котором указывал на ограниченность Гагарина и на необходимость установления того или иного modus vivendi[91] с Голицыной, на которое я ответа не получил, но которое вызвало письмо мне от Муравьева с доказательствами, что выступления против великой княгини невозможны. Мы еще обменялись с ним несколькими письмами на эту тему, не переубедив, впрочем, друг друга. Могу сказать, что у него был один аргумент (не помню только, высказанный ли им прямо) — это то, что имя великой княгини могло привлечь больше пожертвований от иностранцев, чем Голицыной.
