Мой обзор животного царства Бразилии был бы не полон, если бы я не упомянул про муравьев и гусениц, которые здесь водятся в самых разнообразных видах; в интерьере часто встречаются глиняные купола вышиною около метра, построенные муравьями. Этот вид их, кроме того, что портит полезную площадь земли, другого вреда не причиняет, но есть и такие, которые в короткий срок съедают балки в домах. Их я не видел, но на стенах комнат одной фазенды видел проложенные муравьями глиняные трубочки вроде тех металлических, в которых прокладываются электрические провода; этих муравьев тоже не боялись. С гусеницами я ближе познакомился, когда мы переехали в свой дом; на 300 квадратных метрах садика я видел их здесь четырех сортов, причем все они больно обжигали. Одна из них обожгла меня так сильно, что на несколько минут я от боли не мог делать движения рукой. Эта гусеница, ярко розовая, очень похожая на дамские пуховки для пудры, но размером меньше их, появилась у нас только одним летом, и я видел их всего несколько штук. Случайны были появления и двух других сортов гусениц, зато последняя, зеленая, поселилась довольно прочно на глицинии, и в первый год, когда мы ее еще не знали, съела на ней почти всю листву; упорно пришлось с ней бороться и два следующие года. Из более важных вредителей периодически налетает в Бразилию саранча, постоянный бич аргентинских степей, с которым там, по-видимому, борются довольно вяло, гораздо менее энергично, чем с врагами президента Перона. Однако больше всего боятся в Бразилии вредителей кофе, до сих пор главного богатства страны.
Почти всем вновь приехавшим уже через несколько дней по приезде задают вопрос, как им понравилась Бразилия, и упаси вас Боже высказать какую-либо критику; даже фраза, что вы еще не успели оглядеться, принимается обычно кисло.
Первые месяцы нашей жизни прошли очень бесцветно; знакомились мы с русской колонией и кое с кем из бразильцев. В октябре у меня было бурное желудочное заболевание, возможно, что отравление чем-то, которое, однако, Дорожинский определил, как инфекцию амебами. Температура была при этом выше 39 градусов, и ослаб я настолько, что пролежал целую неделю. Упоминаю про это заболевание потому, что в первый день со мной было странное явление: разговаривая с Дорожинским, я заметил, что говорю ему не то, что хочу, но сказать, что нужно, был не в состоянии.
Кажется в сентябре, Ника в компании с Ал. Георг. Згуриди открыл маленькое дело — первоначально по изготовлению небольших рамок для объявлений в магазинах. Сперва они вошли в соглашение с владельцем небольшой мастерской, но через год он уступил им совсем это дело. Первоначально доли их были установлены в 7000 мильрейсов на каждого. Дело это понемногу пошло, и сейчас, более или менее, стало на ноги, но первое время мне не раз приходилось помогать ему, ибо оно не только не давало дохода, но не хватало денег на текущие расходы. Згуриди, которого мы немного знали еще в Каннах, оказался человеком с очень неприятным характером, и безусловно аморальным во всех отношениях, но при этом с инициативой. Расширение их дела, которому они дали название «Новекс», обязано, главным образом, ему, ибо он всегда думал о новых изделиях, за которые они могли бы взяться, но доводить эти идеи до конца он не был в состоянии. Кроме того, его характер сделал его прямо ненавистным для всех служащих, и только спокойствие Ники предупреждало крупные скандалы. Сам Ника говорил, что только его терпение дало ему возможность переносить невозможный характер его компаньона. На Нике лежала вся денежная часть дела и практическое осуществление новых идей, приходивших им в голову. Чтобы не возвращаться к этому, отмечу, что их специальностью на ближайшие годы стало изготовление оборудования для магазинных витрин, в чем они заняли понемногу первое место в Бразилии.
Через Згуриди мы познакомились с его сестрой, Верой Азеведо, женой уже пожилого чиновника Raul’я Vicente de Azevedo, принадлежавшего к одной из видных бразильских семей. Вера оказалась женщиной шалой и очень неважной, с бурным прошлым; она открыто заявляла, что она коммунистка и всегда настаивала на крайних мерах, что сделало ее одинаково неприятной для всех, как правых, так и левых. С мужем она вскоре разошлась, затем снова сошлась, но, в конце концов, бросила его окончательно и поселилась с С. Шипяковым, молодым русским, тоже коммунистом.
У Азеведо жил ее отец, бывший екатеринодарский табачный фабрикант, старик, тоже вздорный; отношения между ним и его детьми были самые ненормальные — ссоры между ними никогда не прекращались, и отзывались они друг о друге так, как без особых оснований не станешь говорить даже о чужом человеке. Упомяну еще про жену Згуриди — бесцветную швейцарку, Габи, на которой он женился, видимо, из-за ее средств, и которую всячески третировал. Они приехали в Бразилию с одним ребенком, но здесь родились еще двое (последний был урод), и бедная Габи, чтобы не остаться с ними на улице, должна была переносить со стороны мужа самое оскорбительное отношение.
