Так как «Новекс» первое время почти ничего не давал, а Пискорские остались к этому времени без денег, то жить им пришлось почти исключительно на заработок Марины от даваемых ею французских уроков, которых, впрочем, у нее никогда много не было.
Перейду теперь к нашим бразильским знакомым. Первым из них был Нобре, нотариус и представитель одной из известных в Сан-Пауло фамилий; один из его братьев играл видную роль в восстании 1932 года, а его сын был позднее федеральным депутатом, впрочем, бесцветным. И отец, и сын были очень правых взглядов, с симпатиями к фашизму, и в местной политике поддерживали Варгаса. Пискорские познакомились с отцом Нобре еще до нашего приезда, и он пригласил их как-то к себе на фазенду в семи километрах от станции Campo Limpo. В декабре, после моей болезни, он пригласил туда и нас на две недели. Фазенда эта, что-то около 700 алкеров или 1700 гектаров, досталась ему после смерти какого-то его приятеля или преподавателя, которого он поддерживал материально, за свой ему долг. Почти вся эта земля, расположенная в гористой местности, была не обработана и покрыта кустарниками; только несколько гектаров было засеяно кукурузой и засажено эвкалиптами, быстро растущими и всегда выгодно продающимися на дрова. В центре фазенды находилась усадьба, расположенная в красивом месте, в долине между двумя горами, около ручья, запруженного и образующего пруд (через год плотину, впрочем, прорвало, и вода ушла). Хозяйство было примитивно: был бык-вебу и несколько коров, но молока еле хватало на нас, были 3 или 4 лошади, но все эти животные были в плачевном состоянии, с кожей, разъеденной разными насекомыми. От последних страдали и люди: по возвращении с фазенды каждый раз приходилось вытаскивать из тела, преимущественно из ног, «карапатов» (местный вид клещей). Хуже бывали «берны» — насекомое, проникающее под кожу и там развивавшиеся в червяка, которого, когда он созревал, надо было выдавливать с особой для этого сноровкой; перед этим он имел вид нарыва с гангренозным оттенком. Впрочем, если его выдавить своевременно, на этом все и заканчивалось. Заполучались эти насекомые при хождении по траве.
Отсюда еще издревле повелось в стране, что перед обедом местное население, ходящее почти без исключения босиком, мыло ноги; вода предлагалась и многочисленным в те времена странникам, принимать и кормить которых считалось обязательным. Рассказывали, что отсюда пошел обычай — если странника долго не кормили, спрашивать, когда ему дадут вымыть ноги. На фазенде было несколько рабочих — белых, мулатов и совсем черных, постоянно сменявшихся; некоторые из них жили с семьями в домиках без полов и потолков и только со ставнями в окнах — обычный во всей стране тип зданий для сельских рабочих. Нобре относился хорошо к рабочим, которые поражали своей примитивностью; один из них не смог даже сразу ответить, сколько у него детей.
Господский дом, одноэтажный, был довольно велик — 5 или 6 комнат, но примитивен, хотя было электричество и горячая вода в ванной, когда топилась кухонная плита. Обслуживала его старушка с явной примесью индейской крови, сама не знавшая, сколько ей лет (впрочем, в Бразилии это было обычное явление); готовила она недурно. Около дома ходило немало кур, вероятно не меньше сотни, но яиц почти никогда не было, ибо эти куры неслись не в птичнике, а в кустах, где их было невозможно найти. Печь хлеб прислуга не умела, и его привозили из Campo Limpo. Не было и своего масла, и его Нобре привозил из Сан-Пауло в жестянках. У Нобре было несколько арендаторов-японцев, сажавших каждый картофель на нескольких гектарах; эти участки выделялись своей обработкой среди культивируемых местными землевладельцами.
Однако, как нам говорили, японская культура была самая хищническая: обыкновенно они арендовали землю на несколько лет и, быстро истощив ее, переходили на другой участок. Впрочем, это никого не удивляло, ибо и вообще бережливости в обращении с землей не было; уничтожались леса, распахивались склоны, в результате чего появилась в значительных размерах эрозия, и урожайность падала. Впервые на этой фазенде пришла мне в голову мысль об известной аналогии Бразилии 30-х годов с тем, что я помнил в России в начале 80-х годов. Позднее эта мысль только еще укрепилась у меня. Говорить о тождестве между этими двумя странами, конечно, невозможно, но одинаковая примитивность их в эти периоды была несомненна, только Россия была несравнимо более честной.
