После отхода от Пскова, в конце 1918 г. корпус заключил соглашение с эстонским правительством, согласно коему последнее принимало на себя полное его содержание. Теперь срок этого соглашения истекал, и надо было установить modus vivendi и на дальнейшее время. Я как раз и застал командование армии за разрешением этого вопроса. Те лица, с которыми я говорил, были настроены очень оптимистично: «Завтра Родзянко напишет письмо эстонцам, в котором признает независимость Эстонии, в ответ мы получим заявление об их готовности нам помогать и впредь; сряду будет установлен план общего движения на Петроград, и успех нам обеспечен», — говорил мне К. Крузенштерн. У меня этот оптимизм вызвал большое недоумение. Я задал вопрос, какое будет отношение к признанию независимости Эстонии со стороны Юденича и Колчака? «Юденич сам ответа не даст и запросит Колчака, а если этот после и дезавуирует нас, то это будет не раньше месяца, а пока соглашение с эстонцами будет подписано», — отвечали мне.
Мои сомнения оказались, однако, правильными — эстонцы показали себя совсем не такими глупенькими, какими рисовали их себе деятели штаба армии, и соглашение не было подписано ни сразу после письма Родзянко, оказавшегося, таким образом, холостым зарядом, ни позднее. Переговоры тянулись еще в октябре по самым разнообразным вопросам и ни к какому разрешению не привели. Мне не пришлось иметь дела лично с представителями эстонской власти этого периода. В большинстве это были люди очень умеренные и осторожные. В своих внешних выступлениях они руководились тогда указаниями, по-видимому, главным образом английских представителей. Не обходилось, однако, благодаря скоропалительности сформирования всего государственного аппарата, без большого количества курьезов. Например, летом 1919 г., когда эстонская полиция усиленно разыскивала и арестовывала коммунистических вожаков, в парламенте был предъявлен запрос о действиях министра внутренних дел, который в своей квартире укрывал главного руководителя коммунистического движения, если память мне не изменяет, то того самого Кингисеппа, который года через два был всё-таки повешен по приговору эстонского суда, и в честь коего был переименован Ямбург. Министру пришлось уйти.
Много насмешек среди самих эстонцев вызывал их морской министр, ранее штурман дальнего плавания, а ныне «адмирал». Уверяли, что фамилия его дважды фигурировала в Ревельских справках о судимости по делам о покупке заведомо краденого, ибо он, якобы, занимался скупкой у матросов пропиваемого ими казенного имущества. Посмеивались и над его званием адмирала, ибо весь эстонский флот состоял в то время из двух миноносцев типа «Новик», захваченных англичанами у большевиков при их набеге на Ревель предшествующей зимой и переданных ими эстонцам. Команды на этих судах были эстонские, офицеры же были русского военного флота. Команды им, по словам наших морских офицеров, не доверяли, и все время держали их под наблюдением. В числе взятых на этих миноносцах в плен офицеров был известный большевик мичман Раскольников, которого, впрочем, англичане обменяли на какого-то интересовавшего их узника.
Ознакомившись, насколько я мог, с обстановкой в Красном Кресте, я убедился, что работа моя там не понадобится, ибо и так всюду было чрезмерное количество служащих, и решил ехать в Нарву. Переезд в эту последнюю совершался тогда с полными удобствами, за 10 часов. Железная дорога была приведена в порядок, были даже вновь открыты буфеты везде, где они ранее существовали. Следы войны были заметны только около самой Нарвы. Эта последняя пострадала особенно сильно за время тянувшейся несколько месяцев бомбардировки ее красными из тяжелых орудий. Сгорела станция железной дороги и весь квартал между нею и Наровой. Железнодорожный мост был взорван и восстановлен только к концу июля. Кроме того, во всем городе виднелись следы бомбардировки: где пробита стена, где крыша, а где и отдельный сгоревший дом. Вообще, у города был очень унылый вид. Мало оживляли его и солдаты, в большом количестве бродившие по улицам: эстонские, одетые получше, русские — похуже, но и те, и другие довольно распущенные. Устроиться в городе было нелегко, ибо весь он был переполнен разными учреждениями. Первую ночь по приезде мне пришлось провести на бильярде. Единственный плюс этого ночлега было отсутствие клопов, которых, вообще, в обеих местных гостиницах был большой запас. Первое время все русские учреждения разместились в Нарве очень просторно, но позднее, когда в нее перешли сперва штаб Юденича, а затем и штаб эстонской дивизии, им пришлось сильно потесниться. Достать в городе было возможно уже почти все, и с каждым днем количество товаров в магазинах заметно увеличивалось, но цены для громадного большинства населения были еще недоступны, да и товар был второсортный. Единственное, что поражало, это великолепные кондитерские, всегда заполненные офицерами, для коих они были главным развлечением. Вино открыто не продавалось, но пьяные попадались постоянно.
