Не случайно произошла замена Воронкова на Воронцова, казака – на «благородного по происхождению». Дело не только в созвучии фамилий. Фамилия Воронцовых стала хорошо известной на Урале, когда граф Р. И. Воронцов добился передачи ему казённого Верх-Исетского завода (1758) вместе с приписанными к нему старообрядческими деревнями Становой, Сарапулкой и Шарташом, а в 1750 году Воронцовы завладели медеплавильными Ягошихинским, Мотовилихинским, Висимским и Пыскорским заводами[603]. Р. И. Воронцов, как и старейшие заводчики Урала – Демидовы, оказывал фактическое покровительство местному старообрядчеству. Ответом на разорительный сыск раскольников в Шарташе, Становой и Сарапулке, начатый по инициативе митрополита Павла Конюскевича в 1761 году, стали жалобы графа в Сенат и Синод по поводу произвола сибирского духовенства.
Воспоминания о екатеринбургском ссыльном Воронкове, жившие на Урале во второй половине XVIII в., объединились с рассказами о знатном вельможе Воронцове – покровителе староверов. Воронков стал героем предания, донской казак – «страдальцем знатного рода».
Жизнестойкости предания о нём способствовало то, что образ Игнатия Воронцова оказался созданным по законам исторического сознания русского (здесь – уральского) крестьянства. В нём воплотился «наивный монархизм» среды, где бытовала эта легенда, «Антихристовым» властям российского государства противопоставлен тот, кто «прежде царскими делами управлял». Истинное, преследуемое, древнее благочестие представляет здесь человек, олицетворяющий справедливые, законные, старинные государственные порядки.
Именно поэтому в повести подчёркивается восходящая к фольклорному преданию черта «старины» Игнатия Воронцова, который был особенно близок к царю Алексею Михайловичу в дни его и своей молодости, то есть до церковных реформ середины XVII века, воспринятых народными массами как поворот к худшему и в гражданском, и церковном устройстве России. Устойчивость предания о «старце, знаменитом по происхождению своего рода», разделявшем тяготы ссылки вместе с крестьянами во времена строительства Екатеринбурга, оказалась обратно пропорциональной количеству деталей, характеризовавших его реального прототипа.
Жизнь старца Игнатия Воронкова, в отличие от донского казака, в последние годы тиха и немятежна. Лишь воспоминания о его знатном происхождении изредка беспокоят его. Не представлялись важными для людей рассказы о преследованиях, которым был подвергнут Воронков, о его спорах с двумя митрополитами в защиту «старой веры». Нет в предании никаких упоминаний о том, что прототип «царского секретаря» крестил, венчал, исповедовал, причащал и т. д.
Эти детали, важные для современников, «ушли» на той стадии, когда рассказы о ссыльном превратились в предание со своей идейной и художественной спецификой[604]. Важное место в нём заняло противопоставление прежних времён – нынешним (предание о «золотых временах», пользуясь терминологией К. В. Чистова). Игнатий Воронков приобрёл в предании некоторые черты «избавителя», причём это произошло опять-таки под воздействием крестьянского сознания. Отметим ещё одну черту: превращение ссыльного казака в страдальца знатного рода, в «царского секретаря» в корне меняло и ситуацию, обеспечившую дальнейшее бытование этого персонажа в фольклорной традиции Урала. Быть просто «страдальцем за старую веру» оказывалось явно недостаточно. Необходимо было дополнить эту тему деятельным участием «царского секретаря» во всех государственных делах юного царя Алексея Михайловича. Так возникла тема противопоставления не только старой и новой веры, но и старых (справедливых, в народном сознании) порядков – новым, несправедливым; прошлой царской власти, олицетворённой молодым Алексеем Михайловичем – нынешним государям. Старообрядческое в своей основе предание наполнялось социальным содержанием, присущим «наивному монархизму» жителей края.
«Наивный монархизм» стал синтезом политических и юридических воззрений народных масс Урала XVIII в. Значение «наивного монархизма» в истории общественной мысли эпохи позднего феодализма объясняется тем, что в его рамках сформулирована политическая альтернатива порядкам Российской империи. За «неправым толкованием е. и. в. манифестов» скрывалось стремление по-своему перетолковать законы абсолютистского государства, избавить приписную деревню от принудительного труда на заводах, вернуть «вечноотданным» мастеровым и работным людям права государственных крестьян, избавить трудящихся края от произвола и злоупотреблений чиновников. В этом смысле «наивный монархизм» был действенным средством, эффективность которого были вынуждены признавать и представители государственного аппарата Российской империи.
