Таким образом, документы секретного делопроизводства Главного правления заводов не только дополняют сведения, сообщаемые в предании об Игнатии Семёновиче Воронцове-Воронкове, но и позволяют очень существенно уточнить историческую основу, на которой сформировалось это предание. Они позволяют проследить дальнейшую судьбу И. С. Воронкова.
Присланный в Тобольск 15 октября 1745 г., Игнатий Воронков был подвергнут увещеваниям митрополита Антония, которые закончились обвинением Воронкова «в тягчайших против самого бога и церкви его святой раскольничьих злодейственных винах»[597]. На этом злоключения Игнатия Воронкова не закончились. В марте 1749 г. его вызвали в московскую контору Канцелярии тайных розыскных дел по чрезвычайно опасному обвинению «по первому пункту» (т. е. делу, касающемуся «государевого здоровья и чести и бунта и измены»). Причиной нового следствия послужил донос «беглеца и вора» Акинфия Баланина[598]. Конкретные подробности обвинения нам неизвестны. Несомненно только, что Воронкову удалось выйти из канцелярии тайных розыскных дел. В следующем, 1750 году, он снова в Тобольске.
Отделавшись от застенков Тайной канцелярии, он вновь попал в монастырскую тюрьму. Его снова предали архиерейскому увещеванию, но и новый увещеватель – митрополит Сильвестр – не преуспел в отвращении Воронкова «от злой раскольнической ереси». Более того: духовным властям пришлось столкнуться с упорной проповедческой деятельностью Воронкова и в заточении. Он «некоторую из монашествующих персону подговаривал… и склонял к раскольнической ереси»[599].
И в архиерейской тюрьме Игнатий Воронков продолжал поддерживать тесные связи со своей екатеринбургской и зауральской паствой.
Неоднократно предпринимались попытки его освобождения. Весной 1750 года крестьянин из деревни Катарач Кирилл Журавлев попытался подкупить солдата, охранявшего Воронкова, для того чтобы встретиться с ним. Позже выяснилось, что готовился побег, собирались освободить и Авдотью Никитишну (в деле её называют женой раскольничьего попа Евдокией Павловой). Побег сорвался случайно: какой-то «малой мальчик» сказал по дороге караульному солдату, что раскольниц собираются «увести воровски неведомо куды». Для Журавлёва дело кончилось пытками, насильственным приобщением его, записного раскольника, в «истинную веру», попыткой самоубийства[600].
Неудача Журавлёва не остановила других приверженцев Игнатия Воронкова. В Тобольск для встречи с ним приезжали жители демидовских, «исетских» Екатеринбургского и Верх-Исетского заводов[601]. Почти ежедневные встречи посланцев екатеринбургского раскола с Игнатием Воронковым вызвали у охраны подозрения: «нет ли намерения ково из оных содержащихся под арестом раскольников скрасть и увесть куда с собою».
И после ужесточения режима содержания Игнатия Воронкова он отстаивал за собой известную независимость. Митрополит Сильвестр докладывал в Сибирскую губернскую канцелярию, что арестованный оказывается принимать тюремную пищу, «гнушаясь здешнюю от замерзлости злобы своей»[602]. Поэтому митрополит просил у губернатора караульного «ради покупки и приносу пищи и пития ко оному раскольнику и лжеучителю Воронкову» на тобольском базаре и «для особливого за ним караула».
Сведений о времени и месте кончины Игнатия Воронкова пока не обнаружено.
Итак, «царский секретарь Игнатий Воронцов» имел своим реальным прототипом донского казака, булавинца Игнатия Воронкова.
Перед нами – уникальная в своем роде ситуация. Судьба хорошо известного на Урале и в Западной Сибири в середине XVIII в. человека стала темой предания, содержавшего элементы социально-утопической легенды, использованного затем в старообрядческой повести – «Родословная поморского согласия на Урале и в Сибири».
Следует прежде ответить на вопрос: почему именно Игнатий Воронков стал героем предания?
Очевидно, превращению Игнатия Воронкова в героя предания, распространённого на Урале, способствовало несколько причин. Хотя обстоятельства его появления здесь достаточно обычны (ссыльных было немало), ему удалось, вопреки обыкновению, стать человеком влиятельным в Екатеринбурге. (При допросе у тобольского митрополита один из приезжавших к Воронкову так и говорил, что ключник генерала Геннина «был до него добр и дружен»). Связь его с екатеринбургскими властями, избавлявшая Воронкова два десятилетия от преследований, вероятно, уже в 30-х – 40-х годах XVIII в. породила вокруг ссыльного слухи о каких-то покровителях. Отсюда – рукой подать до слухов о его знатном происхождении.
