В этом смысле прочитать заговор может любой человек, так как и молитве, и заговору – заклинанию – присуща особая внутренняя имманентная им сила[672]. Но большего успеха добиваются люди, специально занимающиеся исполнением обряда и в известной степени отождествляющиеся с теми силами, посредством которых они добивались успеха. Для традиционного мировоззрения феодальной эпохи это священник или колдун (волхитник, шопотник, портун и т. д.). В конечном счёте, генетически их деятельность неотличима. И те, и другие основывались на едином в мировоззренческом смысле основании; и те, и другие видели в магии, в обряде средство достижения цели. Но для церкви занятие магией было корпоративной обязанностью, право на неё было узаконено феодальным государством на протяжении многих веков. Колдуны же становились конкурентами церкви, по форме магии, обращаясь к потусторонним силам, минуя церковную организацию и вопреки ей[673].
Звание знахаря, как считалось, могло быть передано по наследству, причём от матери – к сыну, а от отца – к дочери или в результате специального обучения[674]. Существовало поверье, что знахарь, знавшийся с «нечистой силой», не может умереть прежде, чем передаст свои сведения преемнику. Учились, согласно преданиям, по чёрным книгам. В XVIII веке существовали целые скриптории по переписке «волхитных книг». В статье Η. Н. Покровского приводятся многочисленные сведения о расследованиях, проводимых светскими и церковными властями по поводу хранения и размножения «заговорных» писем. В большинстве случаев речь шла о «присушных», «лечебных» заговорах. Исследователь отмечает, что люди, переписывавшие заговоры и исполнявшие соответствующие магические обряды, как правило, не считали, что они вступают в конфликт с православием. Однако для сколько-нибудь образованных и думающих представителей духовенства противоречие было очевидно. Разительное несоответствие между картиной мира в ортодоксальном православии и в апокрифической литературе приводило, как свидетельствуют документы, к весьма неожиданным результатам. Примером тому служит история, приключившаяся с дьяконом Пышминской слободы Андреем Васильевичем Топорковым, приехавшим в Тобольск для поставления в сан. В Тобольске, в доме отставного солдата, Топоркову попалась в руки целая библиотечка заговоров и апокрифов. Почитав их и, в особенности, «Сон богородицы», дьякон пошёл добровольно в канцелярию митрополита, заявив, что от того чтения «вне ума он Топорков состоит»[675].
«Вне ума» – это не показатель сумасшествия. Скорее – это мучительное осознание противоречия между тем, чему учили новопоставленного дьякона, и тем, что он прочитал в книге.
Книга, авторитет которой и без того был велик для людей этой эпохи, в данном случае сообщала читателям о своём чудесном происхождении, о том, что обретена она была «на горе Елеонстей, пред образом архистратига Михаила… Сей же лист бысть у гроба господня во Иерусалиме от Назаретского царя иудейского, и то слово от самого бога».
Чудесным образом появившаяся книга – «Сон богородицы» – обещала своим настоящим и будущим владельцам всяческие блага, блага сами по себе, вне связи с любыми другими христианскими обрядами. Достаточно было просто хранить список «Сна богородицы» дома, чтобы избавить дом от воров и грабителей, злых чародеев, от грома и молнии, от пожара, эпидемий, от вражеского оружия всех видов. Кроме того, «Сон богородицы» гарантировал «в море и реках тихое плавание, в торгу прибыток, в беседе честь, …в суде скорое оправдание», женщинам в этом доме – лёгкие роды, а всем живущим – избавление от вечных мук в будущем[676].
Именем богородицы, ссылаясь на самого Христа, апокрифический «Сон богородицы» по существу объявлял ненужной всю церковную обрядность. Было с чего пойти крэгом голове новопоставленного дьякона.
Дьякону, обратившемуся в канцелярию, чтобы, по всей вероятности, получить разъяснение этому противоречию, пришлось отправиться в ссылку в Далматовский монастырь на покаяние. Владелец библиотечки из 10 волхитных книг, школьник гарнизонной школы и его соучастник по переписке – архиерейский школьник – были высечены лозами. Широкий спрос на эти сочинения, зафиксированный при расследовании, позволяет предположить, что переписка заговоров стала для школьников едва ли не промыслом.
Ни тобольские школьники, переписывавшие заговоры, ни полевской рудокопщик Ульян Рудаков, у которого нашли «малую тетратку, которая следует наговорными словами, первое – о печали, второе – о присушке девок, третье – о присушке мужиков, четвертое – о излечении зубной болезни»[677], не были «профессиональными» волхвами и знахарями. В конечном счёте, эти занятия были достаточно обыденными, ставшими известными властям лишь в результате несчастливых для владельцев заговоров обстоятельств.
