Отличная парламентская заварушка, доложу вам, и хотя Пэму вынесли вотум недоверия, назначенные перевыборы он выиграл с оглушительным преимуществом — для чего старый пройдоха все и затевал, — и китайская война понеслась по полной. Дельце получилось жаркое, но когда наши взяли Кантон, узкоглазые пошли на попятный и согласились на новый договор, дававший нам право свободной торговли внутри страны и размещение посольства в Пекине. Но, оставаясь такими же заносчивыми, как и прежде, они тянули с подписанием, а когда мы, с целью поторопить их, послали под Байхэ эскадру, китаезы, что б мне лопнуть, проявили внезапно боевой дух и задали нашим отличную трепку под фортами у Дагу. И вот, весной шестидесятого, в условиях непрочного перемирия между Британией и Китаем, ожидалось прибытие Хоупа Гранта с контингентом войск британцев и лягушатников, в задачу которых вменялось препроводить нашего посла в Пекин и заставить императора подписать договор[290].
Если вы хотите понять рассказанную ниже историю, вам придется вытерпеть эту нудную лекцию, в которой я излагаю положение дел. Несмотря на дипломатические осложнения между Лондоном и Пекином, торговля через Кантон (по-прежнему удерживаемый нами) шла своим чередом, но Карпентеры справедливо опасались, что в свете неизбежного нашего вторжения долго такая ситуация не продлится. А это возвращает меня к тому моменту, когда я согласился сопровождать их груз опиума вверх по Жемчужной реке, предвкушая приятную прогулку, шестнадцать сотен «совов»[291] и жаркую ночку с прелестной Фебой по возвращении в Гонконг.
Но два дня спустя, стоя у поручней передовой лорчи[292], огибающей остров Линтин, и наблюдая, как восходящее солнце разгоняет туман над широким эстуарием реки, я мог честно признаться себе: не золото и не леди превратили меня в торговца опиумом. Нет, меня прельстила возможность поразвлечься, испытать острые ощущения, не подвергаясь при этом опасности, а заодно насладиться прекрасными видами. Вот величественная Жемчужная река, окутанная таинственным серебристым туманом, который, наверное, и дал ей имя, несет свои воды мимо живописных островков, что ниже Тигровых Врат, а утренний бриз вздымает легкую рябь и наполняет паруса пузатых джонок, лорчей и вертких рыболовных суденышек. А вот разбитная «лодочница» из Гонконга — выложив свои прелести на планшир сампана, она кричит:
— Хи-йя, кэп! Хи-йя! Хосесь джиг-джиг, не хосесь джиг-джиг? Ты платить два сотня, налить самшу[293]? Весело-весело!
— Кто ты, Повелительница Драконов? — отвечаю я. — Поднимайся на борт. Плачу сотню, может, еще и самшу добавлю.
Веселые проказницы, эти гонконгские «лодочницы» — пухлые потаскушки, которые плавают, как рыбы, и совокупляются, как белки. Девчонка взвизгнула от смеха и нырнула. В несколько гребков добравшись до лорчи, китаянка вскарабкалась на борт и предстала во всей своей прелести, почти не скрываемой набедренной повязкой, мокрая и хихикающая. Трудно представить что-то менее похожее на ангела, ниспосланного Провидением, но именно им она и была. Знай я тогда об этом, обошелся бы с ней более подобающим образом, а так просто шлепнул по попке и отправил на корму дожидаться дальнейшего. В этот миг мне просто хотелось постоять в тишине у борта, наслаждаясь теплыми лучами солнца и видом зеленых берегов Линтина, на которых кули с жаром предавались двум единственным занятиям китайских крестьян: они либо размышляли, неподвижно стоя в воде по колено, погрузившись в ил, и пася привязанного на веревку вола, либо медленно перемещали грязь из одной точки в другую. Лишите их этих развлечений, и им останется лишь лечь и умереть. Впрочем, многие из них дохнут и без этого. Слышал, что Наполеон сказал как-то, что Китай — это спящий великан, и когда он проснется, мир об этом сильно пожалеет. Он не добавил только, кому под силу выгнать этих ублюдков из кровати.
В своем случае я предоставил эту заботу Уорду, шкиперу, командовавшему двумя лорчами, составлявшими наш маленький конвой. Это был подвижный голубоглазый коротышка-янки, годами десятью моложе меня. И хотя парень провел в Китае только месяц или два, вы ни за что не нашли бы человека, способного так ловко управиться с рулем лорчи или заставить китайских речников шевелиться. Хватка у него была, как у терьера, а ремесло свое Уорд изучал на американском купеческом судне, дослужившись — не хухры-мухры — до помощника — серьезное достижение для его возраста. При этом всем имелась в нем какая-то странная слабинка: как-то раз одного из китаез сбросило за борт развернувшимся гиком и нам пришлось остановиться, чтобы выловить его. Я ожидал, что Уорд исполосует недотепу линьком или вывесит на рее для обсушки. Ничего подобного: шкипер рассмеялся и потрепал узкоглазого по волосам, прощебетав что-то на пиджине. А мне говорит потом:
