Так что я потащился обратно в Гонконг, пестуя месть, которую обрушу на Прекрасную Фебу. И что вы думаете? Она со своим оружейным бароном Джозайей отчалила в Сингапур, вроде как с целью примкнуть к какому-то миссионерскому обществу. Свежо предание — дайте им три месяца, и они возглавят общество тонг. Но отъезд этой парочки прошел почти незамеченным на фоне новой сенсации — прибытия сэра Хоупа Гранта с авангардом флота и армии, которым предстояло отправиться в глубь страны, дабы отстоять права и честь старой доброй Англии и научить узкоглазых петь «Правь, Британия». От самой верфи Питтана можно было разглядеть линии белых палаток, разбитых под Коулунгом, и я решил отправиться туда и посмотреть, что там уготовал мне департамент разведки.
Здесь собрались передовые партии из всех полков. Первые, кого я увидел, были конные сикхи — в красных тюрбанах из полка Фейна и синих — Пробина — упражняющиеся с колышками на морском берегу. Их подбадривали криками белые кавалеристы, в которых я, к своему изумлению, узнал гвардейских драгун. «Помоги вам Бог парни, коли пойдет дождь, — думаю я, — потому как неся в седле по двадцать одному стоуну ваши лошадки мигом окажутся по брюхо в грязи». Да, тут присутствовала первоклассная сводная конница. Я наблюдал, как бородатый совар[305] в сером мундире, нанизал колышек и повернул прочь, издавая ликующие крики, и поздравил себя с тем, что не принадлежу к маньчжурским татарам.
Но мне-то хотелось взглянуть на мундиры пехотинцев. Будучи сам кавалеристом, я знал, что именно пехота решает все. Когда артиллерия еще не подошла, а кавалерия не может продвинуться из-за препятствий или тутти-путти[306], а ты стоишь на пекле, видя, как клубится на горизонте пыль от приближающихся импи и харок[307], и понимаешь, что они превосходят наших двадцать к одному — вот тогда ты осознаешь, что все зависит от сдвоенной шеренги деревенских дурачков и городского отребья с полусотней патронов на ствол и примкнутым к «энфилду» штыком. Веди их хоть сам Китченер[308], имея санкцию Д`Израэли, благословение «Таймс» и прощальные напутствия королевы, но вот настает черед этих парней сжимать цевье и ловить цель в прорезь, и если они не сдюжат, тебе конец. Разве не достаточно часто приходилось мне стоять, трясясь, за их спинами и мечтать стащить где-нибудь лошадь? Да, и если я все еще жив, так это потому, что в мои времена эти ребята подводили редко.
Так что теперь я не без удовольствия разглядывал мундиры и нашивки: добрый старый 60-й Королевский американский, «буйволы»[309], усталые подразделения 44-го — по спине у меня побежали мурашки, когда я вспомнил залитый кровью снег под Гайдамаком и жалкую горсть солдат этого самого полка с Сутаром, завернувшимся в знамя в ожидании последнего натиска гази[310]. Теперь некоторые из гази сражались на нашей стороне. У лагерного костра хлопотали пуштуны с густыми баками; я разжился лепешкой-чапати и пригоршней чили, перемолвился парой слов с наиком[311] с медалью за Собраон и пошел дальше, повинуясь далекому писку волынок — этот звук неизменно вызывает на глазах моей благоверной слезы. «Так-так, выходит, у нас тут партия доморощенных дикарей, не иначе», — говорю я себе. Но нет, это были не гайлендеры, просто «королевские»[312].
Не только они наполняли Коулунг музыкой. Я направился к большой палатке с флагом, откуда доносился отвратительный оглушающий гул. Какой-то штабной, проскочив мимо пары часовых-маратхов, карабкался в седло своего уолера[313], а на складном стульчике восседал худощавый молодой человек с пышными усами, рисуя в альбоме. Забавы ради я подошел к нему со стороны слепого глаза. Человек сердито обернулся.
— Сколько вам еще говорить, чтобы... — начал было он, но тут его рабочий глаз удивленно распахнулся. — Флэшмен! Дружище! Какими судьбами?
— Так получилось, Джо, — отвечаю я. — Чокнутый Музыкант в палатке?
— Что? Нет, послушайте, сейчас туда нельзя — он же творит музыку!
— Скорее гробит, если судить по звукам, — отвечаю я и просовываю внутрь голову.
Так и есть — в палатке виднелась знакомая тощая костлявая фигура. Скинув мундир, человек, как проклятый, наяривал на громадном контрабасе, бросая взгляды на ноты, испещренные бесчисленными пометками, и время от времени дергал себя за седые баки, видимо, в надежде подстегнуть музу, не иначе. Я кинул в стоявший на столе стакан монетку.
— Отправляйтесь-ка на соседнюю улицу, приятель, — говорю. — Вы нарушаете тишину.
Нормальный артист — который еще и генерал-майор к тому же — должен был бы подскочить фуга на три и разразиться гневной отповедью, но у этого нервы были железные, а самообладание лучше, чему у йога. Он даже бровью не повел — словно и не заметив меня вовсе, доиграл аккорд, чиркнул что-то в нотах и произнес, не поворачивая головы:
— Флэшмен.
Еще один аккорд, после чего генерал отставил свою пиликалку и вперил в меня шальные белесые глаза, в последний раз виденные мною в Аллахабаде, когда Кэмпбелл пришпиливал к моему мундиру крест Виктории.
