Вот вам и китайская жизнь, ужасы которой я вовсе не склонен преувеличивать. Ко всему привыкаешь — через некоторое время ты почти не замечаешь уже валяющиеся в канавах и сточных ямах трупы нищих или оставленных заживо гнить в клетках преступников. Не замечаешь даже бесконечного потока обезглавленных тел, кружащихся в чоу-чоу[320] эстуария Янцзы у Баошаня — настойчивого напоминания о том, что совсем недалеко вверх по реке, на расстоянии не большем, чем от Лондона до Ливерпуля, войска империи и тайпинов рвут друг друга (а по преимуществу мирное население) в клочья в великой битве за Нанкин. Имперские канонерки перегородили Янцзы в пятидесяти милях отсюда, и Шанхай будоражили слухи, что скоро ужасные чанг-мао, Длинноволосые тайпинские дьяволы, ворвутся и в сам Договорный порт. Однажды, несколько лет назад, они его уже грабили, поэтому китайские торговцы пребывали в ужасе, отсылая в безопасные края семьи и пожитки, а наши парни из консульства растерянно разводили руками, поскольку торговля вот-вот прикажет долго жить, а торговая прибыль — это единственное, что волновало нас в Китае. Оставалось только ждать и гадать, что происходит за этими лесистыми туманным равнинами и водными каналами долины Янцзы, в необъятной, богатой и нищей, охваченной войной империи, которую разъедают язвы восстания, разбоя, коррупции и заливают потоки крови, тогда как маньчжурский император и правящая знать наслаждаются роскошью и негой Летнего Дворца в своем далеком Пекине.
— Остается надеяться, что наша армия войдет в Пекин как раз вовремя, чтобы привести императора в чувство, — заявил мне Брюс, когда я доложился ему в консульстве. — Как только договор будет ратифицирован, торговля возродится, а наше положение станет надежным, в стране быстро воцарится порядок. Восстание закончится, так или иначе. Но если прежде тайпины успеют взять Шанхай... Что ж, это может стать последней соломинкой, что сломает спину империи маньчжуров. Наша позиция окажется... деликатной. Вряд ли будет иметь смысл двигаться сквозь превратившуюся в хаос страну, чтобы договариваться с правительством, которого больше не существует.
Он был знающим, хладнокровным типом, этот Брюс, вопреки гладеньким щечкам и пушку на голове, делавшим его похожим на получокнутого херувимчика — его скорее интересовали шансы Сэйерса против Хинена, нежели перспектива возможной резни, угрожающей ему самому и всем белым на полуострове. Брюс был братом Элджина, будущего посла, но в отличие от большинства младших братьев не чувствовал необходимости отстаивать свой статус[321]. Держался он просто, а на мой вопрос, существует ли серьезный риск атаки тайпинов на Шанхай, пожал плечами и ответил, что не берется сказать.
— Им всегда хотелось заполучить крупный порт, — говорит. — Выход во внешний мир значительно усилит позиции повстанцев. Но у них нет желания без крайней необходимости атаковать Шанхай — они опасаются обозлить нас и другие державы. Поэтому Верный князь Ли, способнейший из тайпинских генералов, присылает мне письмо с предложением позволить его войскам мирно вступить в Шанхай и объединить силы в борьбе с маньчжурами. Он напирает на то, что тайпины — христиане, как и мы, и что люди Британии славятся своей поддержкой народных восстаний против тиранических правителей. Откуда взялась у него в голове эта неординарная мысль, понятия не имею. Должно быть, Байрона начитался. Как думаете, Слейтер, читал он Байрона?
— Уж точно не в оригинале, — отвечает секретарь.
— Наверняка. Заодно князь изложил нам возвышенную сущность тайпинской демократии и заверил в искреннем расположении тайпинского правительства, когда (и в случае если) оное придет к власти. — Брюс вздохнул. — Чертовски приятное письмо. Я не решился даже подтвердить его получение.
Жизнью клянусь, я не мог понять, с какой стати тайпинский Китай при любом раскладе будет лучше гнилой маньчжурской империи, дружественные намерения которой по меньшей мере сомнительны. А если мы поддержим повстанцев, они в мгновение ока сметут маньчжуров. Тогда пекинская экспедиция станет ненужной, и Хоуп Грант, Флэши и остальные парни смогут отправиться домой. Но Брюс покачал головой.
— Не так-то просто ниспровергнуть Империю, существующую со времен Потопа, и вручить ее неопытной и бесталанной кучке крестьян. Бог — свидетель, маньчжуры — отвратительные, коварные скоты, но мы хотя бы знаем, чего от них ждать. О, знаю, что епископ королевы узрел в тайпинском восстании перст божественного провидения, а наши миссионеры зовут их собратьями по вере. Сомневаюсь, что последнее соответствует истине. Но даже если так, это были бы какие-то чертовски странные христиане, а, Слейтер?
— Как в Южной Америке, да? — мрачно отзывается Слейтер.
