Быть может, случалось, что он говорил и больше, только я, знаете ли, сомневаюсь. Как сейчас вижу его — прямой, как стрела, он сидит на стуле, сложив на груди мускулистые руки, густые баки шевелятся, когда генерал словно разжевывает каждое очередное слово, прежде чем произнести его, а сияющие глаза то и дело опускаются на дорогой сердцу контрабас. Когда мы с Уолсли зашагали к пристани, вслед нам понеслись звуки музыкального инструмента, напоминающие стенания большой жабы, взывающей к товаркам о помощи.
— Концерт для пэдди с аккомпанементом орудий Армстронга, — ухмыляется Уолсли. — Быть может, он закончит его ко времени прихода в Пекин.
Я выяснил все, что знали военные, и поскольку Гонконг — город, расставание с которым наполняет сердце радостью, сел на пакетбот, идущий в Шанхай, дабы представится Брюсу, как мне и предписывалось. Это было все равно что окунуться в другой мир — не то чтобы Шанхай слыл дырой более благоустроенной, чем Гонконг, но это, если угодно, был уже настоящий Китай. Гонконг был колонией, то есть Англией с желтым населением — там правили английские законы, царила опиумная торговля, и все думали только о предстоящей кампании. Шанхай же являлся великим Договорным портом, где размещались торговые миссии «чужеземных дьяволов»: англичан, французов, немцев, американцев, скандинавов, русских и остальных, но в то же время он оставался владением императора. Нас тут терпели и ненавидели (хоть и пытались извлечь возможную пользу), и стоило тебе высунуть нос за ворота консульства, чтобы понять: ты сидишь на губе дракона, свирепые глазищи которого наблюдают за тобой, и даже туман, укрывающий туземный город, суть не что иное, как пар, вырывающийся из ноздрей чудовища.
Образцовый сеттльмент[318] был намного краше Гонконга: роскошные дома тайпэнов, набережная с колясками и экипажами, резиденции консулов, будто перенесенные сюда из Дели или Сингапура, с садами за высокой стеной. Но стоило тебе сунуться в город, зловонный, грязный и кишащий людьми (китайцами, понятное дело), с его узкими улочками и кучами мусора, корзинами с отрубленными головами, развешанными по углам, и ты понимал, что находишься в варварской, ужасной стране, где царит дикая жестокость. Да, здесь на подозреваемого в мелком воровстве не надевают наручников или не вяжут веревками. И зачем? Есть ведь гвозди, которыми можно сбить ему руки, пока тот не будет доставлен в кутузку, где его подвесят за подвернутые за спину кисти. И так обращаются с подозреваемым. Если бедолагу признают преступником (что вовсе не означает виновности) — его голова отправится в корзину, и это при везении. Если судья будет в плохом расположении духа, он может приказать засечь преступника до смерти или надеть на него проволочную рубаху, или поджарить на раскаленных цепях, или расчленить, или оставить ползти по улице с громоздкой деревянной колодкой на шее, пока не сдохнет с голоду, или умертвить через татуировку.
Если вы слышали о дьявольской изобретательности китайских наказаний, это может удивить вас. Проблема в том, что они дьявольские, но вовсе не изобретательные: просто зверские, подобно кодексу старых моих приятелей с Мадагаскара. Но благодаря хваленой своей цивилизации китаезы могли бы поучить королеву Ранавалуну кое-каким трюкам, связанным с процедурой дознания. На Мадагаскаре единственным способом установить виновного было дать ему яд и посмотреть, как его вырвет — бр-р, до сих пор ощущаю во рту гадкий привкус тангина[319]! В Китае же я наблюдал суд над малым, который застукал свою жену с квартирантом и прикончил обоих топором. Доказать его вину было призвано следующее испытание: головы убитых кинули в бочку с водой и взболтали. Когда вода успокоилась, головы повернулись лицами друг к другу, что свидетельствовало об их прелюбодеянии. Подсудимого оправдали и наградили за то, что вел себя как добродетельный супруг. Это, помнится, был единственный увиденный мной китайский суд, где магистрат и свидетели не брали взяток.
