Он продолжает: «Я знаю, что ты – самый почитаемый человек на этом острове. И я также знаю, чем пахнут ботинки, которые ты носишь. Я знаю, что они воняют дерьмом и скверной. Но это не важно. Что важно, так это простая истина:
Как только Пророк заканчивает эту проповедь, он снова обнимает пальму и одаривает ее серией поцелуев. Затем он возвращается в исходное положение и ревет: «Примите это, примите, что это дерево – мой страж. Это дерево – мой спаситель. Я хочу впитаться в его ствол. Я. Я».
Он повторяет слово «я» с поразительной силой и властностью, словно отдавая приказ.
Папу остолбенел. Это пророчество об убийстве наверняка его напугало. Но в то же время папу проявляет к Пророку милосердие и доброту, ведь ему льстит, что к нему обращаются как к «самому уважаемому человеку на острове». Папу двигает руками так, словно хочет одновременно обнять Пророка и заковать в наручники, несколько раз негромко обращаясь к заключенному: «Брат, брат, отойди от пальмы. Иди сюда. Вернись в свою комнату».
Пророк перебивает его, крича ему в ответ: «Ты убил мою жену? Да, это ты убил мою жену?» Он двигается к папу, держащемуся от него на разумном расстоянии. И на полпути его накрывают Носороги, в мгновение ока прижав его к земле и заломив руки. Они действуют быстро и жестоко. Пророк для них – всего лишь кусок мяса, придавленный весом их рук и ног. Две могучие руки удерживают голову Пророка; их кулаки вцепились в его короткие волосы и шею. Он пригвожден к земле.
Я даже представить не могу, с какой силой они вдавили Пророка лицом в эту твердую и грубую, как наждак, поверхность. Каждая часть его тела под полным контролем их мощных копыт, а один из Носорогов еще и давит коленом ему в спину. Теперь Пророк не может сдвинуться ни на дюйм. Сокрушительная жестокость этой меры пресечения, вероятно, вызвана их отступлением перед хлестким ударом его ноги. В любом случае это лишь оправдание, которое придумывают для себя Носороги. Их принцип таков: на силу нужно отвечать силой. На самом деле степень насилия, примененного к телу Пророка, эквивалентна власти, которую он у них отнял.
Цель всех этих действий – уничтожить его, и я думаю, что они успешно ее достигли. Еще несколько мгновений назад он был Пророком, теперь он просто раздавлен.
Когда лицо Пророка вдавливают в землю, он громко кричит. Он несколько раз зовет мать, не упоминая имени женщины. Он лишь взывает: «Мама, мама!» Но когда он пытается выговорить «мама», его голос обрывается на середине слова из-за того, что его губы прижаты к земле. Его слова гаснут на этой жесткой поверхности.
Носорог, придавивший коленом спину Пророка, со странной решимостью усиливает давление. Пророк пытается сообщить о боли, причиненной его телу. Он прерывисто бормочет: «Мои руки, моя шея, моя спина!»
Судя по всему, папу сейчас испытывает всплеск эмоций: теперь его поза выражает милосердие и жалость, а прежние опасения рассеялись. Он раскрывает объятия, желая освободить Пророка из-под копыт Носорогов. Но папу лучше остальных знает, что бессилен хоть как-то повлиять на происходящее или приказать отпустить узника. Он остается беспомощным и встревоженным зрителем, зная, что ничего не может сделать.
Носорог с рацией так и продолжает болтать по ней, не принимая участия в активных действиях и не выражая никаких эмоций по поводу всех этих событий. Возможно, он отчитывается перед начальством, что все под контролем, а нарушитель обезврежен. Руки Пророка уже скованы наручниками, а пара Носорогов держит его за ноги. Большинство Носорогов отошли от него, а их перчатки сняты.
Пророк стонет. Этот стон напоминает тот, что привел меня на крышу коридора.
Какое-то время Пророк так и лежит там, но ему наверняка легче от того, что он больше не придавлен к земле всем весом Носорогов. Его грудная клетка прижата к земле. Его голова и шея вывернуты так, что видна только половина лица. Вероятно, у него изо рта идет пена, но издалека ее не видно.
