Тьма небес еще больше завладевает чувствами. Кажется, что облака образовали лестницу, спускающуюся на землю. Или земля протянула облачную лестницу к небесному мраку, что поднимается все выше и выше. Свежесть, исходящая от неба и облаков, очаровывает.
Моя рука. Моя спина. Мои ребра. Все затекло, и у меня снова начинает кружиться голова. Если я шевельнусь, это может вызвать внизу переполох, ведь на крыше коридора малейшее движение отзывается грохотом. Но мое уставшее тело опять меняет позу без одобрения моего опустевшего разума. Точнее, мой разум снова подчиняется приказам упрямого непокорного тела. Но поведение тела нельзя расценивать как бунт против приказов, поскольку разум их не отдавал. Я перефразирую так: я доверяюсь телу, ведь оно теперь управляет моим сонным разумом; пока сознание готово погрузиться в сон, тело диктует свои условия. Теперь мои руки служат подушкой под головой, а я просто смотрю в небо. Лежа на спине, я отстраняюсь от сцены противостояния Пророка и Носорогов.
Отсюда видны лишь некоторые ветви мангового дерева и участок неба, хотя звезды совершенно неразличимы. Небо не похоже само на себя. В его центре не видно ни звезд, ни облаков, лишь сплошная черная бездна. И эта ночная тишина. Словно все вокруг меня превратилось в зрительный зал на концерте сверчков.
Концерт начинается точно так же, как и в прошлый раз: вступает тот же самый старый сверчок. Его голос периодически прерывается. Спустя пару мгновений монотонное пение раздается снова. Это основной мотив его песни. Другие сверчки подхватывают его, усиливая звук. С их оркестром ночь становится еще торжественнее.
Река вновь выходит из пещер истории. Извилистая река, что сама пишет свою судьбу, изменяя поверхность земли. Река, отражающая историю, в которой запечатлелись каштаны, словно инкрустация в оправе времени. С вершины горы легко рассмотреть эту реку: скользящую, петляющую змею, выползающую из глубин далеких горных хребтов. Эта далекая горная цепь окрашена в молочный цвет. Над ней проступают другие хребты. А за ними – еще и еще. Горы цвета молока отражаются во вьющейся внизу реке. Горные хребты громоздятся друг за другом до самого горизонта, постепенно бледнея, пока не станут почти прозрачными.
Река пробивается сквозь эти горные цепи, пока не достигает хребтов, окружающих вершину – пик, на котором я влюбился. Нам составляли компанию ароматы колючих артишоков и свежей почвы. Я остановился там, под одиноким каштановым дубом, венчавшим вершину. Меня сопровождал мой пес. Он ненадолго покинул меня, чтобы поохотиться на кроликов, но я чувствую, что он где-то рядом.
Я перепрыгиваю через каменные троны, я пролетаю над каменными крепостями. В ушах свистит порывистый ветер, он проносится мимо, скользя потоками по моей голове и обдувая макушку. Я бегу. Я несусь к ревущей реке. Бегу к полям, заросшим тростником. Я бросаюсь навстречу любовной тоске.
Она уже в пути. Ее зовут Джежван[96]; племя этой девы остановилось в тех краях. Она встретит меня в условленном месте, во всем своем величии, дочь благородного кочевого народа. Ее юбка расшита тысячами золотых монет и золотых блесток; цветочный узор украшает пояс, облегающий ее талию; еще два алых цветка подчеркивают полноту ее груди. Голуби летят над рекой, направляясь к лесу из моего сна.
