Видя, как он жалок, голоден и перепуган, остальные становятся смелее и увереннее в себе – гнусное поведение. Слабые начинают мнить себя сильными, когда видят страдания других. Но чужой крах пробуждает угнетателя в каждом из нас. Чужое падение становится предлогом показать свое превосходство.
Светловолосый парень, все лицо которого начинает шелушиться, сидит на носу лодки со своим лысым другом, указывая на Пингвина и заливаясь смехом. Как и другие, он пытается игнорировать собственный страх, собственные слабости; он прячет их под маской веселья.
Несколько дней назад, когда мы пришвартовались у последнего индонезийского острова, многие на борту были в ужасе от штормового моря и пытались убедить капитана вернуться на материк. Но Светловолосый Парень и несколько других юнцов угрожали капитану и пассажирам, требуя, чтобы мы плыли дальше, к нашему первоначальному пункту назначения. У нас не осталось выбора, кроме как согласиться. Признаю, я был за то, чтобы продолжать идти прежним курсом, но не вмешивался в спор. Теперь меня мучает чувство вины; ни у кого больше не было шансов противостоять этой группе молодых упрямцев, в которую, получается, входил и я.
Был момент, когда Светловолосый Парень упал за борт. Над ним тут же начали насмехаться, тыча в него пальцами. Он был в бешенстве и панике, неистово размахивал руками и брыкался, как тонущая мышь. Беззубый Дурак храбро нырнул в волны и вытащил его обратно на борт. Как только ноги парня коснулись палубы, он и впрямь выглядел, как жалкая дрожащая и мокрая мышь, изрыгающая кислую морскую воду.
А теперь Светловолосый Парень насмехается над жалким состоянием Пингвина, чтобы скрыть собственную хрупкость и глубоко засевший страх. Он смеется, широко раскрыв рот и скаля свои желтые зубы. Сегодня он самый могущественный человек на свете, в отличие от Пингвина – самого слабого и трусливого.
Некоторых, похоже, не волнует ситуация с Пингвином. Высокий парень, который донимал семьи и орал на женщин двумя ночами ранее, сейчас спокоен. Он доедает крошки от печенья, оставшиеся на дне пластиковой обертки. Вокруг его рта налипли крошки, а пыль от печенья покрывает тонкие волоски на верхней губе. Он напоминает кошку, окунувшую голову в молоко. Он проглатывает крошки печенья и слизывает все, что осталось внутри обертки. То, как он выныривает из упаковки, а затем ныряет лицом обратно, напоминает мне козла, которому во время голодной зимы насыпали в кормушку немного вкусной люцерны. Козел так же тянется мордой в кормушку, набивает рот, а затем отрывается от пластикового контейнера, задумчиво пережевывая еду. Светловолосый Парень выглядит довольным. И даже пока он говорит, его челюсти не перестают жевать. Он жует, глотает и выплевывает в воздух словесный поток. Я вынужденно слушаю, и, хотя его высказывания не адресованы кому-то конкретно, он требует, чтобы сидящие вокруг к нему прислушивались. Похоже, так он оправдывает свое поведение в предыдущие дни:
«Я говорил, что не надо разворачивать лодку…»
«Я знал, что в итоге мы доберемся до Австралии…»
«Я знал, что нам не надо слушать этих пугливых женщин…»
«Добро пожаловать в Австралию…»
«Нужно просто набраться смелости!»
Он продолжал разглагольствовать в таком духе, будто впечатывая свои горделивые и презрительные слова в пластиковую упаковку из-под печенья.
Моряки все еще смотрят на нас сверху вниз с палубы своего корабля, стоя там, наверху, рядом со своими контейнерами, громоздящимися до небес. Они изучают нашу лодку и ее пассажиров. Разглядывают людей, ранее охваченных хаосом и суматохой, а сейчас спокойных, хоть и измученных. Несколько моряков делают фото, желая запечатлеть нас, выживших. Несомненно, они разделяют наше нетерпение… Мы ожидаем прибытия корабля австралийского флота; они ждут, чтобы передать нас и нашу маленькую лодку австралийцам. Моряки на борту грузового судна наверняка хотят возобновить свое путешествие, вернув судно на прежний курс.
Однако в глубине моего сознания зреет тревога. Я беспокоюсь, что индонезийская морская полиция даже сейчас может появиться на горизонте. Я боюсь, что они объявятся и все нам испортят.
Несколько женщин набрались смелости и поднялись из своего укрытия на нижней палубе. Они пришли наверх, под обжигающее солнце, вероятно, надеясь, что здесь их пот испарится, превратившись в пар. Одна из них – жена Кривоногого Мани[63]; она держит на руках их двухлетнего малыша. Тот кричит и рыдает. Его вопли будто сливаются в одну длинную оглушительную песню. Плач ребенка звенит у меня в ушах и кромсает мои мысли. Такое чувство, словно этот крик разъедает мой мозг.
