Я вздрогнула от неожиданности. Графиня Анна!.. О ней-то я и забыла! Как примет она это? Что подумает обо мне? Нет, нет! Убежать скорее и забиться куда-нибудь подальше в тёмный угол, пока не поздно.
Но – увы! – было уже поздно. Я не успела убежать.
– Где она? Что такое?.. Ленуша, Леночка! – послышался за моими плечами любимый, милый голос, который бы я узнала из тысячи, и Анна, расталкивая толпу, вбежала в круг.
– Леночка! Ты? Ах! – могла только выговорить моя старшая подруга, вмиг прочитав на груди моей ужасную надпись.
На секунду глаза её остановились на мне строгим, вопрошающим взглядом. Лицо её стало суровым и угрюмым, каким я ещё ни разу не видала прелестное, доброе лицо Анны. И вдруг ясная, кроткая, как солнце, улыбка осветила чудесным светом это милое лицо. Она обвела весь круг тесно толпившихся вокруг нас девочек разом засиявшими, радостными глазами и произнесла высоким и звонким, как струна, голоском, указывая на меня детям:
– Эта девочка не виновата ни в чём. Очевидно, она наказана по недоразумению. Елена Иконина не может быть воровкой. Я говорю вам это, я – графиня Анна Симолинь.
Потом, в два прыжка приблизившись ко мне, она быстро протянула руку, и в одну секунду ужасная бумага с позорной надписью была сорвана с моей груди. Я бросилась в её объятия.
Это была ужасная ночь!
Я просыпалась, и снова засыпала, и опять просыпалась, не находя себе покоя. И во сне переживала я невольно всё то, что пришлось перенести за день. Японка совсем озверела, узнав, что Симолинь сорвала надпись с моей груди, и, как только Матильда Францевна пришла за нами по окончании уроков, она нажаловалась ей на меня самым добросовестным образом. Конечно, Бавария поторопилась передать всё тёте Нелли (дяди, к счастью, в этот день не было дома), а тётя Нелли… О, чего только не наговорила мне тётя Нелли!
Я лучше готова была бы провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать её резкого, ровного голоса, произносившего такие неприятные для меня вещи. Тётя Нелли называла меня неблагодарной, чёрствой девчонкой, не умеющей ценить то, что для меня делают, заявляла, что я осрамила всю семью дяди и что ей, тёте Нелли, стыдно, что воровка приходится ей племянницей… и… и ещё многое другое, ещё… Ах, что это была за пытка! Наконец, устав говорить, тётя отпустила меня готовить уроки, оставив предварительно без обеда и запретив мне строго-настрого играть и разговаривать с другими детьми.
– Такая дрянная девчонка, как ты, – с холодной жестокостью проговорила напоследок тётя, – может только принести вред своей дружбой.
О, это было уже слишком!
Что мне запретили сноситься с другими детьми, этим я не была огорчена нимало, но что я не смела подходить к Толе, к моему милому верному Пятнице, – это мне было очень и очень тяжело!
Я всё-таки принялась, однако, за приготовление уроков, но учиться я не могла. Голова трещала, и мысли путались.
Добрая Дуняша, узнав, что я оставлена без обеда, принесла мне вечером потихоньку от Баварии бутерброд с мясом и кусок сладкого пирога. Но ни пирог, ни мясо не шли мне в горло, и я вместо ужина, чтобы забыться сном, улеглась пораньше в постель. Но спать не могла до полуночи, пожалуй, а когда уснула, то мне снились такие странные, такие тяжёлые сны, что я поминутно вскрикивала и просыпалась.
Мне снилось, что я поднимаюсь на какую-то очень высокую гору и везу за собою тачку. В тачке сидит Бавария и больно подхлёстывает меня кнутом. А с горы кубарем катится Японка, вся красная, как пион, с глазами круглыми, как у Фильки. Она бежит прямо на меня и, схватив за плечи, трясёт изо всей силы… А под горой горькими слезами плачет Толя. Мне больно от цепких пальцев Японки, я хочу освободиться и не могу… А Толя плачет всё громче и громче. Наконец я делаю невероятное усилие, вырываюсь из рук моего врага… и… и… просыпаюсь…
Кто-то плачет, тихо всхлипывая в ногах моей постели. Я слышу чьё-то тяжёлое дыхание. Лампада у образа, накоптившая за ночь, с треском потухла, и в комнате стало совсем темно. Не видно ни зги. Но чей-то беспрерывный плач я продолжала слышать.
– Это ты, Толя? – тихо зову я, разом решив, что так плакать может только бедный Пятница о своём Робинзоне.
Ответа нет. Только прежнее громкое всхлипывание звучит где-то близко, близко! Я чиркаю спичкой… Зажигаю свечу, находившуюся всегда на ночном столике у моей постели, и, высоко подняв её над головою, разом освещаю комнату.
Боже мой! Наяву это или во сне?
Прикорнув головой к моим ногам, стоя на коленях у постели, горбунья Жюли плачет навзрыд горькими-прегорькими слезами.
– Жюли! Милая! Что с тобою? Пойди сюда! Кто тебя обидел? – закидываю я вопросами девочку.
Ни звука, ни слова в ответ, только плач и всхлипывания делаются сильнее. Тогда я вскакиваю с постели, с трудом высвободив свои ноги из рук Жюли, и бросаюсь к ней:
– Жюли! О чём же ты плачешь? Скажи мне, ради Бога!
Тихий стон вырывается из её груди. Потом она отрывает от постели своё лицо, всё залитое слезами, и, неожиданно схватив мои руки, осыпает их градом горячих поцелуев:
