– Лена… Лена! Бедная! Святая! Да, да, святая! За что ты так страдаешь? – рыдает она. – За что, за что?
И снова, обессиленная слезами, валится на постель.
Я быстро разыскиваю стакан, наполняю его водою из умывальника и, поднося к губам Жюли, говорю тихо:
– Выпей водицы, Жюли, это тебя успокоит!
И в то же время тихо, ласково глажу чёрненькую головку девочки, как это делала мне покойная мамочка, когда я была огорчена чем-нибудь. Жюли выпила с трудом немного воды из стакана, причём зубы её так и стучали о края его, потом неожиданно с силой притянула меня к себе и до боли сжала в своих объятиях.
Мы просидели так минуту, другую. Потом Жюли вдруг неожиданно оттолкнула меня от себя и снова зарыдала, с трудом выговаривая слова:
– Нет, нет, ты не простишь меня! Ты не сможешь меня простить! Я слишком злая!
– Я простила тебя, Жюли! Я уже давно простила! – стараясь успокоить девочку, твердила я.
– Ты? Ты простила меня? Меня простила, меня, которая мучила, терзала, оскорбляла тебя? Сколько раз ты была наказана из-за меня! Ведь Фильку я сунула в ящик; я не думала, что он там задохнётся. А он умер, Филька… И тебя из-за меня, негодной, тогда ещё высечь хотели. А сегодня! О! Что ты перенесла из-за меня сегодня! Лена! Бедная, милая Лена! Какая я злая, гадкая, негодная! – всхлипывала горбунья.
– Полно, Жюли, ты не виновата!
– Я-то не виновата? – прорыдала она снова. – Я-то? Ах, Лена! Лена! Да я злодейка перед тобою, а ты! Ты святая, Лена. Я поклоняюсь тебе!
И, прежде чем я успела остановить её, Жюли склонилась передо мной до пола и, охватив мои ноги, покрыла их поцелуями и слезами.
– Полно! Полно, Жюли! – с трудом поднимая девочку и сажая её подле себя на постель, говорила я. – Так не надо делать, это грешно! Ты лучше полюби меня.
– Полюбить тебя! – вскричала она, и вдруг рыдания её разом смолкли. – Да я люблю тебя давно, Леночка, после папы тебя только одну и люблю… Ты одна меня не обижала, бедного, жалкого урода!.. Ведь и злая-то я оттого только, что я урод, Леночка… Другие дети здоровые, сильные, красивые, кому я такая нужна!.. А тебя я давно люблю… Только сама не знала… не верила… а сегодня, как увидела, что ты за меня наказана была и меня не выдала, так у меня сердце забилось, забилось… И завтра же непременно решила повиниться перед классом и Японкой. И маме скажу, и Баварии – всем, всем! Только ты люби меня, Лена, милая, люби меня, злую, гадкую уродку!
Я взглянула в её жалкое худенькое личико, распухшее от слёз, в её измученные глаза, взглянула на её горбатую фигурку со впалой грудью и вдавленными плечами – и вдруг сильная, болезненно-жгучая жалость к ней наполнила всё моё существо.
– Я буду любить тебя, милая Жюли! – произнесла я чуть слышно.
Она бросилась ко мне, обняла меня, покрыла горячими поцелуями моё лицо, руки, тихо лепеча мне на ушко:
– Теперь я счастлива! В первый раз в жизни совсем счастлива… веришь ли, Леночка…
– «Поезд № 2, держа путь от станции Ю-во по Рыбинской железной дороге, потерпел крушение на сто первой версте от Петербурга. Первые три вагона и паровоз разбиты вдребезги. Поездная прислуга и пассажиры выкинуты на полотно. Есть убитые и раненые. Потери ещё не выяснены. Пострадавших подобрал встречный поезд и привёз в Петербург…»
Я сидела за утренним чаем в то время, как тётя Нелли, нарядная и красивая, по своему обыкновению, в своём розовом капоте, читала эту выдержку из сегодняшней газеты Матильде Францевне, разливавшей чай.
Трах! Дзинь! Дзинь! Дзинь! И чашка с горячим чаем выскользнула из моих дрожащих рук и со звоном упала на пол.
Поезд № 2, рыбинский поезд, на котором приехала я и на котором служил мой взрослый друг Никифор Матвеевич! О, какой ужас! Какой ужас!..
Я вскочила не помня себя, вся залитая горячим чаем, с обваренными руками, и, трясясь, говорила, вне себя от ужаса:
– Тётя Нелли! Это он! Он погиб, непременно погиб!
– Кто он? Что с тобою? И как ты смела разбить чашку… Ужасная разиня! – рассердилась на меня тётя. – Кто погиб? Говори же толком.
– Нюрин папа погиб… Это его поезд сошёл с рельсов… Никифор Матвеевич… Ах, пустите меня к ним, пустите, ради Бога!
И сама не помня себя и не понимая, что делается со мною, я бросилась к двери со всех ног.
Сильная рука удержала меня за плечо.
– Но ты с ума сошла, глупая девчонка! – услышала я за собою резкий голос тёти и, обернувшись, увидела перед собой её сердитое лицо. – Куда ты бежишь? Что тебе надо?
– Ах, пустите меня к ним! Пустите, ради Бога, – рыдала я, отбиваясь от державших меня рук. – Ради Бога, пустите к ним!.. Он ранен, убит!.. Я хочу быть около Нюрочки… Я хочу помочь ей ухаживать за её больным папой. Он был так добр ко мне, когда я ехала сюда после смерти мамы! Пустите меня теперь к нему… к Нюре… Прошу вас! Умоляю!
– Перестань дурачиться! – прикрикнула на меня тётя Нелли. – Сейчас же приведи себя в порядок, перемени фартук – этот весь залит чаем – и ступай в гимназию!
