А что, если за мной придёт Дуняша или Бавария? Побоятся такой непогоды и явятся сюда. Тогда прости-прощай всему!
Я даже губы стиснула и застонала, точно от боли, при одной мысли об этом. Но нет; вряд ли кто догадается прийти сюда. В шесть часов у нас в доме обедают, и Дуняше приходится помогать Фёдору прислуживать за столом, а Бавария… Мы слишком близко живём от гимназии, для того чтобы Бавария могла побеспокоиться на мой счёт! Разве я не смогу пройти одна две улицы и переулок?!
Раз… два… три… – раздалось мерными ударами за дверью – четыре… пять… шесть!..
Шесть часов!.. Дождалась… Слава Богу!
Вошёл Иваныч.
– Пожалуйте, птичка, из клетки, – ласково улыбаясь, пошутил он. (Иваныч был славный старик, любил нас, маленьких, и всегда жалел наказанных.) – Не будете проказничать больше, а?
– Не буду, Иваныч, – через силу улыбнулась я и, вся замирая от волнения, спросила прерывающимся голосом: – Что, Иваныч, пришёл кто-нибудь за мной?
Ах, каким долгим-долгим показалось мне время, пока добрый старик не ответил:
– Никого, кажись, нет. Никто не приходил.
«Никого нет! Никто не приходил! – запрыгало и заплясало что-то внутри меня. – Хоть в этом удача, слава Богу! Никто не помешает мне тотчас же пуститься в путь!»
Быстро сбежала я с лестницы, надела тёплый бурнус, капор и калоши и со всех ног бросилась к дверям.
– Постойте, постойте, барышня! Книжечки-то и забыли! – крикнул мне вслед Иваныч.
– Нет, нет, книг я не возьму сегодня с собою. Я все уроки выучила! – солгала я чуть не в первый раз в моей жизни и тут же густо покраснела до корней волос.
Но старик не заметил ни моей лжи, ни румянца, залившего мои щёки.
– Умница! Умница, что выучила, – похвалил он. – А вот закройтесь-ка да застегнитесь получше… Ишь погода-то какая! Так и рвёт! Так и рвёт! Да и мороз к тому же злющий. Настоящий крещенский морозец. Потеплее кутайтесь! Долго ли до греха! – заботливо запахивая на мне бурнус, ласково говорил Иваныч.
Но я едва-едва стояла на месте.
Наконец последняя пуговица застёгнута, сторож широко распахивает мне дверь… и я на улице.
Ветер, вьюга, метель и хлопья снега – всё это разом охватило меня со всех сторон. Я едва удержалась на ногах и, с трудом передвигая их, пошла по панели.
День стоял сумрачный, тёмный. Несмотря на ранний час вечера, на улице какая-то жуткая полутьма, по дороге попадаются редкие прохожие, зябко прячущие голову в поднятые воротники пальто и шинелей. А мороз назойливо щиплет нос, лоб, щёки и концы пальцев на ногах и руках.
Прежде чем пуститься в путь, надо было взглянуть на адрес, который был очень подробно написан Никифором Матвеевичем на лоскутке бумаги и который, мне хорошо помнится, я сунула, уходя из дома, в карман. Я быстро опустила туда руку.
Но что это? Адреса в кармане не оказалось. Напрасно я раз десять подряд вытаскивала вещи, находившиеся там, – и носовой платок, и игольник, и щёточку для волос, и записную книжку. Записки с адресом не было между ними. Должно быть, я выронила её как-нибудь.
Сначала я очень испугалась сделанному мною открытию, но через минуту-другую утешила себя на этот счёт: Нюрочка так подробно объясняла мне, как найти дорогу к их дому, что я разом перестала волноваться и только прибавила шагу и быстрее зашагала навстречу метели и ненастью, всё вперёд и вперёд.
Ветер свистел, визжал, кряхтел и гудел на разные лады. То жалобным тоненьким голоском, то грубым басовым раскатом распевал он свою боевую песенку. Фонари чуть заметно мигали сквозь огромные белые хлопья снега, обильно сыпавшиеся на тротуары, на улицу, на экипажи, лошадей и прохожих. А я всё шла и шла, всё вперёд и вперёд…
Нюрочка мне сказала:
«Надо пройти сначала длинную большую улицу, на которой такие высокие дома и роскошные магазины, потом повернуть направо, потом налево, потом опять направо и опять налево, а там всё прямо, прямо до самого конца – до нашего домика. Ты его сразу узнаешь. Он около самого кладбища, тут ещё церковь белая… красивая такая».
Я так и сделала. Шла всё прямо, как мне казалось, по длинной и широкой улице, но ни высоких домов, ни роскошных магазинов я не видала. Всё заслонила от моих глаз белая, как саван, живая рыхлая стена бесшумно падающего огромными хлопьями снега. Я повернула направо, потом налево, потом опять направо, исполняя всё с точностью, как говорила мне Нюрочка, – и всё шла, шла, шла без конца.
Ветер безжалостно трепал полы моего бурнусика, пронизывая меня холодом насквозь. Хлопья снега били в лицо. Теперь я уже шла далеко не с той быстротой, как раньше. Ноги мои точно свинцом налились от усталости, всё тело дрожало от холода, руки закоченели, и я едва-едва двигала пальцами. Повернув чуть ли не в пятый раз направо и налево, я пошла теперь по прямому пути. Тихо, чуть заметно мерцающие огоньки фонарей попадались мне всё реже и реже… Шум от езды конок и экипажей на улицах значительно утих, и путь, по которому я шла, показался мне глухим и пустынным.
