У входа в корпус, как обычно, собралась тусовка мажоров, устроивших гламурный баттл. Выясняли, у кого телефон круче и шмот дороже. Когда мы поравнялись с этой компанией, девицы стали завистливо нас оценивать взглядом, а парни присвистнули. Один из них, одетый по последнему слову мужской моды конца нулевых – в бандане и штанах, болтающихся в районе колен, – обратился прямо ко мне:
– Эй, бейба, как дела?
Окинув его взглядом, я решила, что не буду удостаивать обделенных разумом даже ироничным ответом. Бедняга все равно не сможет понять подтекст. Видимо, игнор только раззадорил юного рэпера, и он увязался за мной:
– Детка, небеса плачут о тебе, разливаясь дождем, знают небеса: мы с тобой не вдвоем.
Тут я не выдержала. Мое чувство прекрасного было оскорблено банальными штампами.
– Сам придумал?
– Нет, крошка, это «Банда», это поэзия, – с полной уверенностью в своем искусстве соблазнения заявил парень.
– Значит, так. – Тут я запнулась, не зная, как обратиться к недалекому донжуану. – Поэт от мира хип-хопа, ты познакомься сначала с творчеством Блока, а потом подкатывай к студенткам с филфака.
Мы с Эллой тут же развернулись и пошли дальше, но до нашего слуха еще успела долететь фраза недоумевающего мажора:
– Йо, нигга, эта чикса вообще фишку рубит. Говорит, надо с творчеством
Между тем мы вошли в корпус, сняли верхнюю одежду и стали искать кабинет, где должен был вести пары Иннокентий Евграфович, кандидат филологических наук, женоненавистник и наш преподаватель.
В кабинете было прохладно и тихо. Но не оттого, что он был пуст. Наоборот. Мы вошли без трех минут девять, и аудитория была переполнена. Тишина, скорее, обозначала страх, который испытывали студенты к Иннокентию Евграфовичу. Поэтому мы постарались максимально незаметно юркнуть на задние парты.
Дописав что-то на доске, он повернулся к аудитории и объявил, что сегодня мы начинаем изучать творчество Достоевского.
– Федор Михайлович Достоевский – писатель с, пожалуй, самой сложной судьбой среди авторов XIX века. Его творчество можно условно разделить на два этапа: до каторги и после. К ранним произведениям писателя…
Слушать изложение жизни великого писателя из уст Иннокентия Евграфовича было сложно. Во-первых, потому что с биографией Федора Михайловича я была хорошо знакома благодаря книге Бахтина и открытым лекциям Жаринова. Ну и во-вторых, голос лектора имел удивительное усыпляющее свойство, монотонное звучание которого заставляло думать, что вещает не живой человек, а метроном. Под мерное тиканье его голоса мое внимание стало ускользать, веки отяжелели, и я сама не заметила, как заснула.
Проснулась я, видимо, где-то в середине пары оттого, что Элла предупредительно толкнула меня в бок. И не сделай она этого, на меня бы точно обрушилась немилость приближавшегося к задним рядам Иннокентия Евграфовича, что-то возбужденно рассказывавшего про конец света:
– …Наступает гибель в огне! Настоящий Рагнарек в творчестве Достоевского! Но! В этом месте сон переходит в явь, а пожар преобразуется в горячку, начавшую мучить героя. А что происходит с Прохарчиным, а? Наш герой проходит испытание огнем, или испытание смертью, если хотите. И, пройдя его, обретает путь к нравственному возрождению!
– Можно вопрос? – раздался голос с первых парт.
Какой-то умник спас меня от нависшей угрозы разоблачения моего преступного поведения.
– Задавайте, – ответил лектор.
– Иннокентий Евграфович, а почему риск и смерть приблизили Прохарчина к спасению?
– Отличный вопрос, Михаил! Жизнь, которую герой вел до этого, была подобна смерти. В ней не было эволюции духа, понимаете? А вот эта символическая смерть открывает ему путь к новой жизни. К духовному перерождению. Это та точка, в которой происходит переоценка ценностей. Эта точка бифуркации, этот, можно сказать, рубеж отмечен пожаром. После него происходит спасение души героя. И он, как птица феникс, морально восстает из оков своей прошлой жизни, ныне превратившихся в пепел. Я ответил на ваш вопрос?
– Да, это так символично, спасибо.
– Это же Достоевский, основоположник психологизма в литературе. Тут все символично.
Пара подходила к концу, и мы с Эллой решили было, что нам удалось спастись от пожара немилости Иннокентия Евграфовича, но тут он обратился прямо к нам.
– А что скажут о мотиве пожара задние парты? Где еще в творчестве писателя повторяется этот мотив? – спросил препод, уставившись на Элку.
Та напряженно пожала плечами. Он невероятно раздражал ее.
– В «Бесах», – ответила я за подругу.
– М-да, – разочарованно протянул преподаватель, обдавая Эллу волной высокомерия. – Чувствую себя как в том анекдоте.
Ботаны с первых пар замерли в предвкушении и немного подались вперед, подобострастно внимая Иннокентию Евграфовичу, а Элкино лицо полыхнуло краской.
