От мрачной сосредоточенности Аркадия в ложе становилось неуютно, и мне захотелось поднять настроение своему спонсору. Я решила втянуть его в философский разговор – он это любил. Однажды даже принес мне очки с нулевыми диоптриями и попросил рассказать в них о поэзии Серебряного века, правда, в тот раз он лекцию не дослушал. Философские рассуждения в моем исполнении вызывали у него возбуждение не совсем интеллектуального характера.
– Милый, а ты когда-нибудь задумывался, чего ты реально хочешь от жизни?
– Конечно. – Аркадий уверенно хмыкнул. – У каждого нормального мужика должна быть цель. Я хочу яхту. Как у Абрамовича.
Я удивленно подняла брови и перевела взгляд с мельтешащего партера на своего спутника:
– Кешенька, ты серьезно?!
– Вполне. Почему ты спрашиваешь?
– Ну это же классическая сублимация по Фрейду. Он утверждает, что за желанием обладать материальными ценностями кроются другие, гораздо более глубокие желания.
Внимание Аркадия было поймано на крючок фрейдистских теорий. Заметив это, я стала развивать мысль:
– В современном психологическом дискурсе доказывается, что реально лишь твое
– Угу, продолжай, – медленно протянул он.
Правый уголок губ Аркадия пополз вверх, ровно как и символ его мужественности – это выдавали плотно сидящие брюки. Почему-то разговоры на околофилософские темы действовали на Аркадия самым непредсказуемым образом. Чаще всего – возбуждающим. Я продолжила, чуть понизив тон:
– Твое бессознательное стремится доказать самому себе свою ценность. Но ты ценен просто по факту наличия божественной природы, души; правда, сам Лакан вряд ли до конца осознавал это, как яркий представитель европейского нигилизма. Вне зависимости от лакановского дискурса, правда такова, что, как только ты получишь этот унитаз из стеклопластика, который будет бороздить воды родного Черноморья, проявится иллюзорность достигнутого: кайфа ноль.
Видимо, мысль о том, что покупка яхты – это наебалово и кайфолом в метафизическом контексте, выбила Аркадия из игривого настроения, в которое он начал погружаться. Надо же было так облажаться! Сама взяла и сравнила его мечту с сортиром. Глупее моего отрицания материальных ценностей ничего нельзя было придумать, ведь Аркадий знал, что я стала содержанкой именно для того, чтобы закрыть свою финансовую брешь. Оставалось только надеяться, что я смогу как-то повернуть диалог в русло восхищения и признания силы моего спутника.
– Муся, я знаю, чего хочу. – В его голосе чувствовалось зреющее раздражение. – Я хочу ебаную яхту на полном фарше. А эти твои хуискурсы и Лаканы пусть вернутся в ту европейскую жопу, из которой они вылезли.
– Вот! А это уже правильная и даже патриотичная мысль.
Нужные слова нашлись сами собой. Судя по ответу Аркадия, он воспринял происходящее как изящный ход конем, чтобы расчистить на шахматной доске нашего диалога место для жирного комплимента.
– То, что правильная, понятно. – Аркадий довольно ухмыльнулся. – А как ты это к патриотизму привязала, лисица?!
– Очень просто. Ты вступил в борьбу с передовой мыслью европейского философского дискурса, а значит, проявил патриотизм. Теперь осталось предложить что-то в противовес. Представить передовую мысль российского дискурса. Так каков будет наш ответ Чемберлену, а?
– Вот это ты задала мне задачку, Муся. Я что, один должен противостоять всем этим накокаиненным философским харям?
– Котик, – замурлыкала я в ответ, – ты пойми, ты же и есть авангард новой российской мысли! Ты герой нашего времени, потому что ты уже победил химеру в виде ограниченности мышления! Ты на коне. Точнее, на немецком мерине высочайшего класса, а значит, уже имеешь европейский дискурс во все его отверстия, доказав состоятельность русского человека.
– То, что я езжу на «Майбахе», значит, что я вдул хуискурсу?
– Ага. Ну в символическом плане, разумеется.
В этот момент в зале приглушили свет, и наш диалог был прерван залпом аплодисментов. В оркестровую яму вошел дирижер. Быстрым поклоном он приветствовал зрителей, вскинул руки и, как опытный кукловод, стал дирижировать огромным оркестром. Увертюра к балету начиналась с многоголосья скрипок и альтов. Но по-настоящему мое внимание музыка захватила тогда, когда в симфонию вступила флейта. Ее изящное звучание покрывало всю композицию кружевом многообещающего приключения. Флейта будто звала за собой, намекая на судьбоносные события.
Аркадий ерзал на кресле из красного бархата. Когда увертюра закончилась и портьера колыхнулась, обнажая глубину сцены, он не выдержал.
– Марта, – обратился он.
Кеша крайне редко называл меня полным именем.
– Мне срочно нужно дослушать лекцию по Лакану.
– Что, сейчас?
– Да, ученье – свет. Нельзя его откладывать на потом. Пошли.
