В пульсирующей, ожидающей темноте Лаванда вдыхала запахи отбеливателя, пыли и уксуса. В коробке на нижней полке она нашла целую кучу шоколадных пирожных, каждое в отдельной упаковке, – такие аккуратненькие штампованные квадратики, каких она не видела с детства. Несмотря ни на что, в животе у нее заурчало. Лаванда, всхлипывая, разворачивала одно маленькое пирожное за другим и целиком запихивала в рот – когда она методично проглатывала их, тесто идеально проваливалось ей в горло. Окруженная шуршащими полиэтиленовыми обертками, с липкими пальцами, Лаванда пыталась понять, не совершила ли она величайшую в своей жизни ошибку. Может быть. Но сквозь сомнения пробивалось что-то еще – проблеск твердости, за которую она могла ухватиться. Она всегда слышала, что нет ничего сильнее материнской любви. Впервые с тех пор, как стала матерью, Лаванда в это поверила.
Женщина на заправке отперла подсобку, где пряталась Лаванда, и внутрь хлынул ослепительный свет. Помогая Лаванде подняться с пола, она сказала, что ее зовут Минни. Лаванда, щурясь, разглядывала яркие ряды сладостей, жвачки и сигарет.
– Я сказала ему, что ты вызвала полицию, – сообщила Минни, протягивая Лаванде стаканчик кофе. Она никак не прокомментировала обертки от пирожных и пятно шоколада на щеке Лаванды. Была уже ночь, вокруг пустых бензоколонок вились мотыльки. – Я его даже не впустила. Он долго носился вокруг колонок, орал и все такое. Отпинал свою машину. Но в конце концов уехал.
– В какую сторону он поехал? – спросила Лаванда. Голова у нее раскалывалась, но первый глоток кофе, горчившего на языке, оказался восхитительным.
Минни указала на юг. Вглубь штата, в противоположном направлении от дома.
Позже Лаванда выяснит номер социальной службы. Она будет звонить снова и снова, умоляя дать ей хоть какую-то информацию, пока наконец администратор не сжалится над ней и не подтвердит: мальчики в системе опеки. Их отец не объявлялся.
В ту ночь Лаванда спала, сидя в подсобке, сжимая в руке железный держатель для бумажных полотенец, словно пистолет.
Она нашла его – холодный бугорок в нагрудном кармане. Это был медальон, который она подарила Анселю, на скорбно свернувшейся цепочке. Она не помнила, когда сняла медальон с шеи сына, когда положила его в карман. «Это будет оберегать тебя», – сказала она ему. Казалось невыносимо жестоким, что она могла дать такое обещание, а потом случайно его украсть. Правда разбухала в темноте подсобки. Никакая побрякушка – и никакая любовь – никого не защитит.
Утром Минни дала Лаванде горячий сэндвич с яйцом, двадцатидолларовую купюру и подвезла ее до автобусной остановки.
– Иди, милая, – сказала Минни, когда Лаванда вылезла из машины. – Уезжай как можно дальше.
Съежившись на скамейке, Лаванда гадала, где теперь Ансель. Она надеялась, что кто-нибудь дал ему настоящую одежду, – всю свою жизнь он ходил в мужских трусах, подколотых булавками на поясе. Она представила его в чистой пижамке за тарелкой с сочным мясом. Она забыла рассказать полиции о маленьком мешке, в который положила кукурузу, нож и зимнее пальто. Но сейчас она радовалась этому. Сколько надежд она возлагала на эти жалкие вещицы.
«Дорогая Джули», – думала Лаванда, садясь в первый попавшийся автобус. К страху, сжимающему ее грудь, теперь примешивалось что-то еще. Пульсация в железах под зубами. Не свобода – для этого она была слишком разбита, – но нечто близкое.
Дорогая Джули.
Дождись меня. Я приеду к тебе.
Когда Лаванда наконец добралась до океана, он пах именно так, как она и надеялась.
Чтобы попасть в Сан-Диего, ей потребовалось несколько недель. Она ловила попутки, крала кошельки, выпрашивала на перекрестках деньги на автобус. Найдя в канализации неподалеку от Миннеаполиса охотничий нож, Лаванда вспомнила, как Джонни потрошил оленей – от заднего прохода до диафрагмы. Четыре дня она провела на пассажирском сиденье грузовика, развозившего пиво, не снимая руки с рукоятки этого ножа, засунутого за пояс джинсов.
Сейчас Лаванда скинула обувь, позволяя набережной согреть ее покрытые волдырями ноги. Пахло хот-догами, водорослями, выхлопными газами. На пляже было полно семей, отдыхающих, играющих, резвящихся в прибое. Лаванда оставила пластиковый пакет со своими пожитками (зубная щетка, расческа, сигареты) и неловко сошла на обжигающий песок.
Вода была ледяной, восхитительной. Лаванда плеснула себе в лицо, позволила холодной соленой струйке попасть в рот. Она разделась прямо на оживленном пляже и стояла по щиколотку в воде в лифчике и трусах.
Вина всегда была с ней. Иногда она душила, словно подушка, прижатая к лицу среди ночи, а иногда колола, как нож. Неделями ей снился один и тот же кошмар: Ансель копается во дворе под елью, где они похоронили дедушку Джонни, но под землей лежит не дедушка. Это сама Лаванда. «Смотри, мама, – говорит Ансель, поднимая ее окоченевшую серую руку. – Смотри, что я нашел».
