Во время бодрствования вина обычно кипела на медленном огне, вызывая непрерывную боль. Ее грудь, в которой все еще сохранялось молоко, была постоянным напоминанием. Но она не могла отрицать: было и чистое, блаженное облегчение. Ее переполняла радость от собственного одиночества, от долгих часов наедине с собой. Страх постепенно вымывался из ее крови.
Лаванда не знала, куда она отправится дальше. Это не имело значения. Она жмурилась от солнца, пока вода омывала ее колени, бедра, таз, ребра, а затем набрала полные легкие воздуха. Прежде чем отдаться ледяному течению, Лаванда подумала о своих детях.
Она создала двух живых существ. В конце концов они станут людьми. Лаванда надеялась, что тайна их будущего хранится именно в этом: в колючем песке, в покрытых мурашками руках, в волнах, накатывающих на их веснушчатые плечи. Она вспомнила окно спальни в фермерском доме, дразнящий ветерок. Теперь у них это было. По крайней мере, Лаванда подарила им возможность. Ее мальчики смогут потрогать бескрайний мир своими руками.
Когда-нибудь, надеялась Лаванда, ее дети войдут в океан. И тогда они почувствуют ее.
Любовь Лаванды в глотке соленой воды.
Ты видел реки, видел озера, но океан ты видел всего однажды.
Побережье Массачусетса, много лет назад. Вы ехали навестить бабушку и дедушку Дженни, и она настояла, чтобы вы проделали несколько лишних километров, – вам было по двадцать пять лет, и вы еще не были женаты.
«Не могу поверить, что ты никогда не видел этой воды», – сказала Дженни, подпрыгивая на сиденье. Когда показался океан, ты свернул в первую же бухту, и она уговорила тебя зайти по колено в прибой. Ее волосы трепал ветер. Ее рот широко раскрылся в смехе, непристойно-алом до самого горла – ты видел коронки на коренных зубах Дженни.
Если хорошенько сосредоточиться, тебе и сейчас почти удается заменить бетонную стену камеры этой гигантской ревущей синевой. Крики чаек, урчание автомобильного двигателя, податливый песок под твоими босыми ногами. Несмотря ни на что, ты благодарен за это воспоминание – за вид бескрайней воды, бурлящей вдали.
Глядя на океан, можно поверить, что он бесконечен.
Скомканная записка от Шоны лежит в носке твоего ботинка, прижатая к большому пальцу ноги. Давление при ходьбе, заставляющее прихрамывать. Бомба, которая, взорвавшись, победно уничтожит все преграды.
Ты ополаскиваешь кисти в раковине, когда появляются двое надзирателей. Они указывают на твои руки, которые ты протягиваешь сквозь щели в двери. Чтобы на тебя надели наручники, тебе приходится отвернуться от входа, согнуться пополам и опуститься на колени, вывернув руки назад. Каждый раз тебя досматривают с раздеванием.
– Посетительница, – говорят они.
Комната для свиданий представляет собой длинный ряд белых бетонных кабинок. Садясь, ты потираешь запястья. По другую сторону стекла – твой адвокат, выглядит так же, как всегда.
Тина Накамура сидит, крепко сцепив руки на папке из манильской бумаги. В такой день заключенным обычно не дозволяют встречаться с адвокатом лично, но ты всегда нравился начальнику тюрьмы. Особое разрешение. Розовато-лиловая помада Тины умело нанесена, подчеркивая суровые уголки тонкого рта, а ресницы изящно удлинены с помощью той самой косметики, которая заставляет мужчин поверить, что косметики нет. Тебя не проведешь. Тина примерно твоего возраста, лет сорока пяти, ее волосы, как обычно, собраны в аккуратный шелковистый хвост высоко на макушке. Сегодня на ней строгий темно-синий брючный костюм, сшитый на заказ. Когда она будет уходить, ты бросишь взгляд на ее обувь. Обувь Тины всегда ее выдает; ты подозреваешь, что у нее проблемы с коленями или, может быть, бурсит, потому что это не лакированные туфли на каблуках, как можно было бы ожидать, а балетки с ортопедической подошвой, созданные для пожилых официанток из закусочных.
– Сегодня утром моя команда подала еще одну апелляцию, – говорит Тина. – Теперь нам остается лишь ждать звонка. К вечеру мы должны узнать, рассмотрит ли ее суд.
Тина никогда не боялась смотреть тебе в глаза. Ее взгляд постоянен и строг. Обычно его сила приводит тебя в необъяснимую ярость, но сегодня Тина маленькая. Она незначительна. Ты прижимаешь пальцем ноги скомканную записку Шоны, напоминая себе об этой обжигающей тайне.
– Начальник тюрьмы сказал мне, что вы пригласили свидетельницу, – говорит Тина.
– Свидетельницу? – переспрашиваешь ты, хотя прекрасно это знаешь.
– На казнь, – уточняет Тина.
– Казнь, – повторяешь ты.
Тебе нравится, как ее передергивает. Ноздри Тины трепещут, когда она произносит это слово.
