– Я думаю об этом постоянно, – ответила Саффи почти шепотом. – Но есть только этот мир, Ансель. Только этот.
Его увели.
В комнате для допросов наступила мертвая тишина, стены были холодными и безликими. Оставшись одна, Саффи почувствовала глубокое разочарование – не было радости победы. Не было ощущения триумфа. Невозможно было думать о жизнях, которые она могла бы прожить, не думая о жизнях, которые она могла бы спасти. Поэтому Саффи решила вообще о них не задумываться. Отныне она забудет об этом заманчивом почти-мире; есть только эта краткая, несовершенная и единственная реальность. Ей придется найти способ жить в ней.
Медальон был старым. Ржавым, порыжевшим от старости. Сунув руку в карман свитера, Лаванда нащупала успокаивающую форму амулета, прочную выпуклость, которую она прижала подушечкой большого пальца. Сегодня цепочка казалась не обвинением, а скорее возможностью. Или, может быть, просто напоминанием об истории.
– С молоком и сахаром? – спросила девушка.
В глазах Лаванды девушка была похожа на прекрасное стихотворение. Она стояла у стола с кофейником в руке, каждый ее жест был буквой, и буквы складывались в изящное предложение. Само ее существование все еще казалось зыбким, как будто необъятная вселенная могла снова поглотить ее.
Блу – девушка с веснушчатыми щеками. Блу – название яркого цвета. Блу – чувство, не совсем похожее на печаль, цветущее, как горе, с раскрытыми лепестками.
Ресторан был особенным. Лаванда поняла это сразу, как только вошла. Здесь чувствовался уют, какая-то вдохновляющая энергетика – Хармони много лет говорила об аурах, и Лаванда всегда считала это хипповскими бреднями. Но сейчас, когда она нервно подергивающейся рукой размешивала кусочек сахара в кофе, это казалось разумным. «Синий дом» излучал теплый рассеянный свет.
Блу развязала передник и повесила на спинку шаткого стула; Лаванда отпила кофе, идеально горький. Ее сердце металось, как взбесившийся зверь. Она столько раз представляла себе эту сцену, что казалось, будто она ее уже прожила. Но в фантазиях лицо Блу было размытым сочетанием виденных ею фотографий Эллиса и Блу, которой теперь было двадцать три года, и воспоминаний о себе самой в этом возрасте. То ли женщина, то ли девочка.
Утром она откровенно пялилась на Блу, когда та встретила ее в аэропорту Олбани, и украдкой бросала осторожные взгляды, пока они болтали о том о сем по дороге на север штата. Блу оказалась в точности такой, как представляла себе Лаванда, и в то же время совершенно другой. Лаванда была худощавой и нескладной, Блу – округлой и привлекательной. Пухлые губы, высокие скулы. На ней были облегающие и рваные на коленях джинсы, а длинные волосы заплетены в косу, лежащую на плече. Ее пальцы унизывали серебряные кольца, купленные у уличных торговцев или на барахолке, а на внутренней стороне запястья красовалась маленькая татуировка в виде колибри. По фотографиям, которыми они обменялись, Лаванда знала, что волосы Блу точно такого же цвета, как у нее самой, – рыжеватые, почти прозрачные на солнце. Но увидеть это вживую было подобно удару под дых. Все время, пока они ехали по горной дороге в Таппер-Лейк, ком изумления стоял у Лаванды в горле.
Теперь Блу сидела за столиком напротив нее, такая близкая и настоящая, что Лаванда могла разглядеть каждую длинную ресничку внучки. Она ничего не могла с собой поделать. Когда Лаванда заплакала, это было похоже на раскат грома, на тучу, разверзшуюся над летним днем.
Все началось с письма.
Первый конверт пришел почти год назад. Лаванда и Саншайн только что переехали в корпус «Магнолия», дом с лучшей кухней во всей «Тихой долине» – женщины единодушно согласились, что у Саншайн должна быть отличная функциональная плита. Когда пришло письмо, Саншайн, ведущая безмолвные разговоры, посыпая маффины на противне корицей и семенами льна, положила свою красную, покрытую шрамами руку на руку Лаванды, успокаивая ее самим своим присутствием.
«Дорогая Лаванда, ты меня не знаешь, но здравствуй. Меня зовут Блу Харрисон».
Блу получила адрес от своей бабушки Шерил. Шерил хранила его годами и неохотно отдала после разговора о происхождении Эллиса. Если Лаванде это интересно, Блу хотела бы с ней общаться. Внизу страницы она оставила номер телефона и адрес электронной почты.
Лаванда сунула письмо под подушку, где оно томилось почти месяц. В корпусе «Секвойя» был стационарный телефон, но Лаванда стеснялась по нему звонить из-за недостатка опыта. Иногда Саншайн доставала свой ноутбук, и они просматривали в сети фотографии из жизни Минни. Дочь Саншайн, у которой теперь был собственный ребенок, владела пекарней в Мендосино. Но интернет казался чуждым, сложным местом.
Поэтому Лаванда села за стол, взяв лист бумаги и свой любимый фломастер. Все эти годы она сочиняла письма у себя в голове.
Практиковалась только ради этого.
