Она написала о «Тихой долине». О солнце, оранжево сияющем над холмами на рассвете, о розмарине, растущем в травяном саду Саншайн. Они с Саншайн отправились в Большой каньон, Лаванда впервые летела на самолете, и она рассказала Блу о красных скалах, об извилистых пропастях, похожих на излучины реки. Блу в ответ прислала несколько теплых историй из своей жизни. Шли месяцы, они обменялись десятками писем и Лаванда уже могла представить себе бороду Эллиса, его широкие плечи, покачивающиеся в такт музыке на кухне «Синего дома».
Лаванда сама подняла эту тему. Она спрятала вопрос в середине абзаца, так деликатно, что его легко можно было проигнорировать. Стоило ей написать эти слова, как на нее неумолимо нахлынуло старое вязкое чувство вины.
«Знаешь ли ты что-нибудь об Анселе, моем другом сыне?»
Ответ Блу не приходил несколько недель. Когда он наконец пришел, Лаванда поняла, что ее внучка старалась быть особенно деликатной. «Семь лет назад Ансель провел некоторое время в "Синем доме", – написала она. – Я могу рассказать тебе больше, если ты уверена, что хочешь это услышать. Но предупреждаю, тебе будет больно».
Это было сильнее любопытства – Лаванда знала, что, докопавшись до правды, она обретет покой, несмотря на боль. Раньше она никогда не жаждала информации. Это был знак. Ее раны зарубцевались. Ее жизнь успокоилась. Она была готова.
«Такое лучше не узнавать из письма, – ответила Блу, когда Лаванда стала настаивать на подробностях. – Но у меня есть идея. Почему бы тебе не приехать в "Синий дом"?» Женщины из «Тихой долины» пришли от этой идеи в восторг и без вопросов собрали средства.
Теперь Лаванда смотрела, как Блу говорит – раскованно, с очаровательной мелодичностью в голосе. Экстраверт. Блу расплела косу, запустила пальцы в волосы и, благоухая ароматом дезодоранта для молоденьких девушек, беззаботно рассказывала о своей квартире в Бруклине, городском ресторане, в котором она работала, и волонтерстве в приюте для животных. Лаванда благоговейно кивала. «Я создала этого человека», – думала она, пока Блу непринужденно жестикулировала. Это казалась чудом, какой-то космической благодатью. Будто первый проблеск зелени после долгой серой зимы.
После ужина они устроились на веранде. Планки полированного дерева оплетены гирляндами фонариков, дул цветочный ветерок, вечер был влажным, шумела посудомоечная машина. Рейчел попрощалась, тепло пожелав спокойной ночи; мать Блу, одновременно великодушная и сдержанная, терпеливо относилась к любопытству дочери.
– Тебе не странно здесь находиться? – спросила Блу.
Лаванда наклонилась вперед на пластиковом кресле. Она вгляделась в темный двор – земля изменилась, погрузилась в ночь.
– Это легче, чем я себе представляла, – ответила Лаванда.
– Иногда я все еще чувствую здесь его присутствие. Моего папы.
– Кажется, я тоже. – Это было правдой. Лаванда чувствовала Эллиса странными, мимолетными промельками. Он был в картах Адирондакских гор, бережно заключенных в рамки, в ослепительно-синей фасадной краске дома. Он был в округлости бледной щеки Блу.
– Ансель тоже был здесь? – спросила Лаванда. – Он нашел тебя?
Вопрос раздулся, пустил метастазы.
– Вообще-то это я его нашла. – Блу отковыривала облупившийся синий лак с ногтей. – Я пригласила его сюда.
– Я готова, милая. Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать.
– Прежде чем я что-то скажу, – начала Блу, – ты должна знать, что я была рада с ним познакомиться. Он был счастлив быть здесь. Он помогал нам по дому, ничего не просил взамен. Мы с мамой закрывали ресторан и смеялись до поздней ночи. С ним было легко. Почти как будто мой папа вернулся. Иногда, когда я думаю о том, что он сделал, кто он такой, мне все еще не хочется в это верить.
– Продолжай, – попросила Лаванда.
На лице Блу появилось страдальческое выражение, милое и жалобно-виноватое.
– Прости, – сказала Блу. – Мне так жаль говорить тебе это.
Ночь была как открытая рана. Сердце было органом, который все бился и бился. Деревья скрипели в единодушной скорби.
Лаванда спала беспокойным сном. Ей урывками снились женщины, которых она не знала, незнакомки, далекие, обнаженные и кричащие. Промышленный холодильник внизу урчал, как голодный живот. Слова Блу парили над непривычной кроватью, словно зловещие маленькие призраки, – она рассказала Лаванде о случившемся только в общих чертах, без особых подробностей, но рассказ был чудовищным.
Она не могла себе этого представить. Лаванда не могла представить, чтобы маленький мальчик, которого она знала, делал что-либо из того, что описывала Блу. Она не могла представить, чтобы он ждал в тюремной камере, отсчитывая свои дни. Это слово не укладывалось у нее в голове. Казнь. Мужчина, который вырос из ее ребенка, казался ей таким же далеким, как огурцы, которые она посадила прошлым летом, но они не принесли плодов.
