Местная полицейская власть занялась дознанием, не живет ли поблизости места, где найдено тело, повитуха, знахарка или акушерка. Я же решил дознать на местном вокзале, не был ли привезен вчера вечерним поездом подходящий по весу багаж. Врач взвесил тело покойной и к этому весу прибавил вес корзины или дорожного сундука. С разрешения следователя я взял с собой коленкор, в который было завернуто тело, и сорочку, которая была на покойной. С местным полицейским чиновником поехал на вокзале, где потребовал сведения о багаже, который был получен накануне вечерним или ночным поездом.
Мы нашли, что в 10 часов вечера, из Ростова были получены три багажных места, из коих одно по весу совершенно подходит к весу тела покойной в корзине. Я вызвал дежуривших накануне носильщиков, и один показал, что с вечерним пассажирским поездом были получены: большой зеленый сундук и одна корзина. Сундук остался до утра на вокзале, а корзину получила женщина, приехавшая поездом. Лица этой женщины он не заметил, так как голова была покрыта большим теплым платком.
Рис. 29. Вокзал в Новочеркасске. Дореволюционная фотография.
Женщину встретил у поезда мужчина, который помог снести корзину и положить ее в санки, стоявшие поодаль. Кучера при санях не было; видно, человек тот сам правил лошадью. Женщина дала хорошо на чай – 50 копеек. Обыкновенно за небольшой багаж дают 15–20 копеек. В Новочеркасске мне делать было нечего, и я поехал в Ростов.
Приехав в Ростов, я прежде всего позвал более толкового сотрудника, поручил ему опросить возможно большее число извозчиков, чтобы узнать, не вывез ли кто-либо из них на вокзал к вечернему поезду, женщину с корзиной.
Затем я пошел дознать, где был куплен коленкор, для чего обратился в один из больших магазинов Переселенкова. Оказалось, что коленкор куплен там накануне днем и приказчик, отпускавший коленкор, обратил внимание на покупательницу, которая показалась ему странной. Она торопилась, не приценивалась, не рассматривала, как это обыкновенно делают покупательницы, и не торговалась, а, попросив дать ей восемь аршин, уплатила следуемое и быстро ушла.
– Думаю, что узнаю ее, – сказал приказчик.
Надо было, значит, искать женщину, купившую коленкор. Я поручил сотрудникам доставить в отдел пользующихся сомнительной репутацией четырех акушерок и обслуживающих их женщин. Охранять квартиры и сообщить мне, если там окажутся роженицы, которых нельзя оставить без ухода. Для опознания были единовременно предъявлены фотографии одиннадцати женщин и служащий в магазине Переселенкова, без колебаний указал на Анну Устименко, работающую у акушерки Карийской.
На очной ставке Устименко дерзко сказала опознавшему ее:
– Тебе кажется, что я купила коленкор, перекрестись – перестанет казаться! Не знаю твоего магазина.
Устименко показала, что живет в Нахичевани в своем доме, муж ее извозчик, она помогает Каринской по уходу за больными года три, обслуживает и других акушерок. О смерти девушки ничего не знает.
Оставив для допроса Коринскую, Устименко и Павленко, рассадив их в разных местах, я поехал в Нахичевань, в домик мужа Устименко, которого не застал. Взрослая дочь Устименко показала комнаты, в которых ничего подозрительного не было. В сарае нашел старую дорожную корзину, на которой были следы багажных наклеек.
Оставив агента для привода Устименко, я взял с собой корзину. Вечером был доставлен Устименко. Допрошенный показал, что «делов их не знаю, жена что-то там делает, я занят своим делом». Внесли корзину.
– Твоя корзина? – спросил я.
– Моя.
– В этой корзине твоя жена привезла в Новочеркасск умершую девушку, а ты встретил в Новочеркасске жену, получил корзину, вывез ее в город и помог жене положить тело на глухой улице. Было это?
– Ничего этого не знаю, – упорно твердил Устименко.
– Слушай, Устименко, твое «не знаю» не поможет тебе. Знаю все, как было и кто из вас что делал. Скажи правду: помогал бабам скрыть тело умершей – тебе легче на суде будет. Твоей вины в смерти девушки нет, жену твою опознал приказчик, у которого она купила коленкор, чтобы завернуть покойную, корзина твоя. Чего ты себе хуже делаешь?
Задумался Устименко, почесал затылок:
– Ваше благородие, каторга, значит, мне будет?
– Нет, за такое дело, если осудят, получишь арестантские отделения или тюрьму – это не убийство.
– Так, так, – задумчиво сказал Устименко, – это вы правду сказали: помогал бабам, не мог от них отцепиться. Убивались крепко, плакали, акушерка хотела руки на себя наложить, ну я и поддался, куда ж их бросать, думал, сойдет, а вот как обернулось.
И Устименко рассказал:
