Я задумался над этими руководящими словами и, сосредоточив все внимание свое на приметах преступника – единственной нити к раскрытию преступления, – старался выяснить по ним личность преступника. Но нелегко было сделать это ввиду того, что население слободы О-ны, достигавшее пятнадцати тысяч душ, насчитывало в себе чуть ли не сотни молодых людей, имевших сходство с приметами преступника.
В деле краж, разбоя и грабежей обыкновенно приходится сосредотачивать внимание на порочном элементе, оставляя в стороне благонадежных лиц. В данном же преступлении можно было подозревать всех и каждого. Мне было очень досадно, что ночь мешает осмотреть место преступления. Время было осеннее, но на дворе стояла сухая погода, дававшая полную возможность сделать осмотр в лесу.
Проведя бессонную ночь в бесплодных мечтаниях, я рано утром уже был в больнице, чтобы допросить потерпевшую. Она уже несколько оправилась и рассказала мне то же, что и ее подруги, добавив лишь, что когда она пыталась закричать, то навалившийся на нее преступник пригрозил зарезать ее, показав ей при этом два ножа. Ножи были складные, небольшого размера, один из них с черным, другой с белым черенком.
Признаюсь, мне показалось тогда, что девочка бредит или просто ей со страха померещилось, что у преступника было два ножа, так как кто же носит в карманах по два ножа? Тем не менее я точно записал в протокол показание потерпевшей. Особенное внимание я обратил на бляху или кокарду на фуражке преступника, но ни потерпевшая, ни другие девочки описать ее не могли. Тогда я стал рисовать на бумаге и показывать потерпевшей разные значки служащих в разных учреждениях лиц, но она находила их не похожими на значок, который был на фуражке преступника.
Вдруг меня осенила мысль о ратниках ополчения, отбывавших в это время учебный сбор в губернском городе Х. Я нарисовал ополченский знак в натуральную величину. Шахайлова при первом взгляде на него признала его точно таким, какой был на фуражке преступника.
После этого мне стало ясно, где искать преступника, и это было тем вероятнее, что как день преступления, так и канун его были праздники, на которые совершивший преступление молодой человек был, вероятно, отпущен начальством домой. Возвращаясь в город Х., он должен был идти из слободы О-ны или же другого какого окрестного селения на разъезд Репки, чтобы уехать отсюда в Х. с поездом. Тут-то он наткнулся на девочек-пастушек и совершил преступление.
Придя к такому заключению, я немедленно отправился на разъезд Репки, где от сторожей узнал, что вчера с поездом, отходящим на город Х. в шесть часов вечера, действительно уехал какой-то молодой человек с ополченским знаком на фуражке, приметы которого, по описанию сторожей, были сходны с приметами преступника. К несчастью, поезд отходил на город Х. только вечером, и я в ожидании его сильно томился.
В Х. я приехал сумерками и, пока разыскал казармы ополчения, уже было более 9 часов вечера. Дневальный у ворот заявил мне, что ополченцы уже улеглись спать и доступ в казарму посторонним лицам без разрешения ротного командира не разрешается. От того же солдата я узнал, что завтра все ополчение за истечением установленного для учебного сбора срока будет распущено по домам. Последнее обстоятельство страшно обеспокоило меня.
Вызвав фельдфебеля, я сказал ему, что имею важное дело к ротному командиру, которое будет касаться и его, фельдфебеля, почему ему необходимо сейчас же ехать вместе со мной к ротному. Фельдфебель согласился не сразу, но наконец я его уломал, и мы поехали к ротному прапорщику Лебедеву, квартира которого была в отдаленной от центра части города. Ротный принял меня очень любезно, выслушал мою просьбу внимательно и тут же приказал фельдфебелю допустить меня в казармы для задержания заподозренного ополченца и вообще выполнить все законные требования мои.
Я поблагодарил господина Лебедева за содействие и просил снабдить меня запиской о принятии под арест на гауптвахту того ополченца, который будет мной арестован. Время было за полночь, я торопился и, благодаря поспешности, забыл подробно назвать себя прапорщику.
Было три часа пополуночи, когда я в сопровождении фельдфебеля вошел в казарму ополченцев. В казарме, слабо освещаемой притушенными на половину керосиновыми лампами, все спали, за исключением дневального.
Кровати длинными рядами тянулись вдоль стен и на них богатырским сном спали молодые люди. Прежде чем приступить к осмотру спавших ополченцев, я расспросил фельдфебеля, кто именно из них был увольняем на праздники в слободу О-ны, но оказалось, что, ввиду предстоящего роспуска, официального отпуска никому из ополченцев в минувшие праздники разрешено не было. Но дневальный – ополченец из крестьян слободы О-ны – вспомнил, что отпуском в слободу на праздник воспользовался некий Мазепа с разрешения унтер-офицера негласным образом.
