Помолясь богу, Сергеев отправился в опасную командировку. Ему дан был подводчик, знавший дорогу, с тем чтобы подвез его к лесу и, не доезжая до усадьбы Ивана Васильева, ссадил бы, а сам возвратился в город. Названные же чиновники должны были отправиться на следующий день для обыска и арестования виновных.
Подъехав к лесу, Сергеев отпустил подводчика и пошел по лесной дороге, держа под мышкой типографский камень, завернутый в носовой платок. Пройдя несколько верст, он увидал усадьбу Ивана Васильева. Дом, состоящий из двух половин, разделенных сенями, стоял у самой дороги. Двор был кругом обнесен сплошными навесами. Постройки крепкие, исправные и показывали зажиточность хозяев, но усадьба была в глуши и представлялась мрачной, а дорога к ней с едва заметными колеями казалась малопроезжей просекой.
Подойдя к усадьбе, Сергеев встретил у крыльца молодого здорового парня.
– Здравствуй, молодец. Эко весь в Ивана Васильева вытянулся. Никанор, что ли, звать-то? – проговорил Сергеев, приподнимая шапку.
Парень смерил его глазами:
– Нет, почтенный, не попал. Никанор – мой брат, а я пока Тимофеем прозываюсь.
– Так, а Никанор-то дома?
– А на что он тебе?
– Принес вот поклон от Ивана Васильева.
– От какого такого Ивана Васильева?
– Стало быть, от вашего родителя.
– Вот что… А где ты его видел?
– Видел там, где с ним был и откуда послан к вам.
Тимофей снова обмерил его глазами:
– Ты толком сказывай. Откуда пожаловал?
– Чуден ты, посмотрю я! Коли был с вашим отцом, стало быть, пришел к вам из Москвы.
Тимофей опять пристально посмотрел на него:
– Ну, коли в самом деле из Москвы, то пойдем в хату.
Войдя, Сергеев перекрестился на образа и поклонился всем бывшим там. В хате был старший сын Ивана Васильева Никанор (атлетического сложения), кроме него, были три бабы: жена Ивана Васильева и две невестки, да мальчик лет шести – сын Никанора.
Начались разговоры и расспросы.
– Мы – серпуховские мещане, – отвечал городовой. – С Иваном-то Васильевичем, слава богу, знакомы не первый год, одним товарцем промышляем. Не послал бы [он меня], кабы не знал. Вот мы с ним баб-то только не любим, – добавил он, взглянув на баб. – Бывает волос-то у них длинен, да язык то… того.
Все три бабы, как по команде, вышли из хаты, уведя с собой и мальчика.
Когда они вышли, Сергеев развязал платок и, вынув типографский камень, сказал в полголоса, подавая камень Никанору:
– Вот вам гостинец от Ивана Васильевича. Он велел отдать тебе, чтобы ты спрятал пока. Сам поопасался везти.
Никанор, рассматривая камень, покачал головой и задумался:
– Ты-то, как твое имя и отчество, не знаю.
– Петр Гаврилов, – отвечал Сергеев.
– Ты, Петр Гаврилов, вот что… Знаешь эту штуку али нет?
– Я-то, брат, знаю, да ты-то, вижу, очень сомнителен. Коли я взялся принесть ее, то, стало быть, знаю, за что взялся. Мы с отцом-то твоим уговорились работать вместе. Придет, сам тебе скажет.
– А ты разве не подождешь его?
– А то как же! Я, коли что, должен остаться у вас.
– Вот это дело другое, – сказал Никанор. – Отец-то когда вернется?
– Завтра беспременно хотел быть.
– Ну, ладно! Лукерья, – кликнул он, приотворив дверь в сени, – поставь-ка самоварчик.
Самовар был вскоре подан. За чаем разговор между гостем и обоими братьями начался свободнее. Заверение Сергеева о том, что он дождется возвращения отца, по-видимому, успокоило всех и развязало языки.
Пришло время обедать. Сергеев пообедал со всей семьей, а затем, припомнив рассказы, слышанные им от одного бродяги, содержавшегося однажды в Москве при полиции, вошел в его роль и начал рассказывать своим собеседникам про себя нескончаемые небылицы: где и что он будто бы проделывал и в каких острогах бывал. Объявил им, что он без паспорта и скрывается от полиции, поэтому просил в случае чего, не выдавать его, так как и Иван Васильев обещал ему сберечь его.
Это откровенное повествование расположило к нему хозяев. Они со своей стороны высказались ему о многом, что ему нужно было узнать, и только не доставало приезда чиновников, нетерпеливо ожидаемых им каждую минуту. Но они, как нарочно, не являлись.
Прошел день, склонился к вечеру и другой день, наступила ночь. Дождь, накрапывавший с вечера, пошел как из ведра. В хате все улеглись спать. Сергеев также улегся на лавку, прикрывшись снятой с себя поддевкой. В комнате было темно, но ему не спалось.
Вдруг злобно залаяли лежавшие на завалине собаки. Хозяева проснулись.
– Никак батька приехал, – отозвался спросонья Тимофей, зажигая лучину.
– Откуда ты взял батьку, – забурчал Никанор, – вишь, собаки лают, стало, кто чужой. Погаси огонь-то.
Тимофей погасил. Послышался стук в сенную дверь.
– Что за притча? – сказал Никанор. – Кто-то стучится. Зажги опять огня-то, надо пойти посмотреть!
Огонь был снова зажжен. Сергеев лежал как на иголках, прикрывшись поддевкой с головой, и чутко прислушивался. Никанор вышел в сени:
– Кто тут? – крикнул он, не отворяя дверей.
– Отвори, голубчик, промок и продрог как собака.
– Да кто ты таков будешь?
