На кладбище была еще одна отвратительная сцена, устроенная, как ни странно, священнослужителем. Не знаю, как звали того батюшку, но мне он запомнился худым человечком с полулысым черепом и неаккуратной седой бородой, будто ее вырывали клоками. Когда гроб опускали в могилу, он решил произнести напутственную речь для всех присутствующих молодых людей. Повод для морали был самый подходящий – зарезали юношу, в самом расцвете сил. Вряд ли он знал о Гоше что-нибудь кроме того, что паренек получил нож во время дружеской попойки, но ему было достаточно этой информации, чтобы сделать выводы.
– Для вас всех! – Изрек он грозно. – Это урок! Как надо себя вести! И как не надо!
На несчастных родителей было жалко смотреть. Мне захотелось засветить кулаком в мерзкую поповскую харю, но я понимал, что придется терпеть – не хватало еще устроить на похоронах драку со священником. Он говорил долго. Все стояли под моросящим дождем и слушали идиотскую отповедь. Наконец, он замолчал, и гроб опустили под землю. Я почувствовал облегчение…
А спустя много лет я встретился с одним из общих знакомых – он тоже был на кладбище в тот день, и был поражен, когда он слово в слово повторил за священником: «Для всех нас, его друзей, это был урок, – сказал он, – как надо себя вести!» – И отхлебнул, между прочим, дорогой коньяк, которым я его угощал.
Я рассердился не на шутку.
– Не знаю, как для тебя, – сказал я, – а для меня никаким уроком Гошкина смерть не стала! Он был отличным парнем. А что любил повеселиться, так это потому, что мы были молодыми. И большой дурак тот, кто тратит юность иначе. И тот священник тоже дурак. И среди них, к сожалению, тоже дураки встречаются.
Он покивал скорбно – мол, да, встречаются. А я в тот момент понял, что он и сам дурак из дураков. И больше мы никогда не общались.
Были, конечно, были, у моего друга Гошки нехорошие черты характера. Поговорка «о мертвых либо хорошо, либо никак» исключительно глупа. О мертвых надо говорить. Говорить то, что вы думаете. О людях недостойных никто ничего не скажет. А о достойных можно и нужно говорить – и хорошее, и плохое. Ибо память для тех, кто ушел, – лучшая награда за прожитую жизнь. К тому же, сами за себя они уже вряд ли подведут итоги. Ибо их больше нет.
Я задаюсь простым вопросом, где покойник Гошка блуждает сейчас? В каких мирах? Слышит ли голос? Или наши мысли тоже ему доступны? А может, он воспринимает только текст, написанный на бумаге или набитый на компьютерной клавиатуре?.. В черное атеистическое небытие, даже если оно есть, очень не хочется верить. Я для себя давно решил: если во что-то не хочется верить – не верь. И наоборот, если хочешь поверить во что-то светлое, или даже святое, – уверуй. И будет тебе счастье. Может, и не счастье. Но, во всяком случае, жизненная поблажка.
Напиваясь, Гоша бывал очень нехорош. Опрокидывал очередной стакан – и лез в драку. И вовсе не от молодецкой удали (это еще можно понять), а подчиняясь жившей в нем странной, почти патологической, злобе. Дрался он подло, по принципу – бей своих, чтобы чужие боялись. Бил внезапно, сильно, с перекошенным от случайной ярости лицом. Иногда хватался за нож. Однажды порезал руку ни в чем не повинной девушке. Впоследствии он даже не извинился перед ней. Буркнул сердито, когда я упомянул об этом отвратительном эпизоде: «Не помню – значит, не было». В других эпизодах пугал ножом окружающих, делая неаккуратные выпады. Помню, я как-то сболтнул ему, раздраженный его дурным поведением: «Смотри, плохо кончишь. Когда-нибудь с тобой также случится». Будто накаркал.
Однажды, надравшись в хлам, он откусил стакан, желая продемонстрировать, как он крут: сильно порезал губу, залил кровью скатерть, и больше таких экспериментов не повторял.
Иногда мы пили пиво на крыше («в кабачке у Карлсона», как мы называли эти посиделки) и он, пребывая в кураже, вдруг стал однажды швырять бутылки вниз, нимало не заботясь о том, что они могут попасть в кого-нибудь из прохожих. Мы поругались – и не виделись несколько недель.
С возрастом он стал пить все крепче и чаще, и злобы из него выплескивалось все больше. Не знаю, откуда она пребывала в нем. Такое ощущение, что его обуревали поселившиеся в нем демоны. Он напивался, лез на рожон, встревал в драку. Всегда во время сугубо дружеских посиделок – никогда на улице. Думаю, посторонних людей он побаивался.
Именно тогда я от него отстранился. У меня появились свои дела, у него – свои. Он тоже много работал. И хотя мы почти не виделись, но, приходя домой в подпитии, он все равно говорил родителям: «Со Степкой нажрались». Об этом я узнал на поминках. Набирался он в незнакомых мне компаниях. Многие из его новых приятелей были близки к шоу-бизнесу. В одной из таких компаний он и оказался в тот злополучный вечер.
