Девушка Люба, чей День рождения справляли, всеми силами стремилась сделать карьеру певички и устроить личную жизнь. Любого молодого человека в радиусе доступности она воспринимала как потенциального ухажера. В одном из московских клубов она познакомилась с парочкой молодых кавказцев – то ли азербайджанцев, то ли дагестанцев. Ребята показались ей милыми, поскольку все время говорили комплименты. Они выглядели спокойными, уравновешенными и выгодно отличались от русских ребят, привыкших бурно проводить время, тем, что совсем не пили. Один сказал, что поступил в Институт Дружбы народов. В гостях у Любочки собралась, в результате, очень разношерстная публика. Многие друг друга не знали совсем. Гоша пришел со своим приятелем Ромой, неприметным типом в очках.
Этого самого Рому Гошин отец потом обвинил за то, что тот ничем не помог другу, когда его убивали. Рома, в самом деле, безучастно стоял в стороне, подозреваю – окаменев от ужаса. Паренек из интеллигентной семьи, он никак не ожидал такой развязки. Рома в ответ на обвинения разрыдался и в слезах убежал. На похороны его не позвали. Да он и не стремился. Хотя с убитым они были одноклассниками, и знали друг друга многие годы.
В процессе застолья Гоша впал в свое ставшее обычным злобное состояние. Мишенью на этот раз он, к несчастью для себя, выбрал одного из кавказцев. И после краткой перепалки от души приложил его по физиономии, скакнув через стол. Гости столицы со скандалом покинули квартиру. Но только для того, чтобы через час вернуться.
В дверь позвонили. Открыла Люба. На пороге стояли кавказцы. Они попросили позвать на лестничную клетку своего обидчика, чтобы разобраться. Поскольку их было двое, вместе с Гошей смело вызвался пойти разбираться и Рома. Дальнейшего развития событий никто не ожидал. Один из гостей выхватил специально для этой цели принесенный кухонный нож и ударил им Гошу. Два раза в сердце и один раз в печень. Бил профессионально. То ли успел потренироваться на людях, то ли, что весьма вероятнее, часто резал баранов на малой родине, и знал, как расположены внутренние органы. Затем убийцы развернулись, и спокойно ушли. А в квартире именинницы началась паника. Роман, говорят, вопил благим матом. Кто-то кричал, что надо вызывать скорую. Причитала Люба, Гошу она положила к себе на колени, и старалась закрыть раны руками. Он умер почти мгновенно, не успев сказать прощальных слов (хотя я не верю в их мудрость и искренность) – истек кровью, пронзенное сердце перестало биться…
Сразу после убийства и исполнитель, и соучастник скрылись из Москвы. Об этом много говорили на похоронах. Милиция предприняла все возможные усилия (точно не знаю, какие именно), чтобы задержать их по горячим следам – но тщетно. А еще Гошины родственники рассуждали за столом о мести. О том, что даже если убийц посадят надолго, все равно нужно мстить. Ведь человека больше нет, а «эти твари» ходят по земле, воздухом дышат. Я много пил (мне подливал Гошин отец), вскоре сильно захмелел и решил присоединиться к разговору. Услышав, о чем идет речь, я заметил:
– Надо этого гада так же наказать, как он Гошку. Зарезать его надо.
Все согласно закивали. А один родственник в очках с короткой стрижкой, по-моему, он приходился Гоше дядей, то ли родным, то ли двоюродным, зловеще насупился и проговорил:
– Все правильно парень говорит…
– Это его лучший друг, – вставил Гошин отец с гордостью и подлил мне водки, – они все время гуляли вместе. А в этот день он занят был, и не пошел туда…
– Но сначала надо его найти! – перебил очкарик, мрачнея еще больше.
Весь вечер потом он ко мне приглядывался. Затем подсел и начал рассуждать о том, что преступники в нашей стране уходят от наказания, что милиция вся насквозь продажна, и наверняка «этот» заплатит, чтобы его отпустили, если поймают. А такого допустить никак нельзя… И надо ловить его, искать самостоятельно… Я кивал, поглощая водку и закуски.
Гошин дядька оказался прав. Где-то месяц убийцу искали. Причем, не только милиция. Привлекли по своим каналам частных сыщиков. Потом он внезапно обнаружился в Подмосковье. Снова порезал кого-то, но не смертельно. Его схватил проезжавший мимо патруль. На этот раз гаду не повезло. Суд прошел быстро. Дали восемь лет.
Все это время дядька, заполучивший мой телефон через Гошиных родственников, названивал мне – и сообщал подробности. Мне, безусловно, было интересно, как развивается дело, поэтому я выслушивал его внимательно, возмущаясь периодически ему в тон. Приговор казался очкарику слишком мягким. Он считал, что злодей откупился. А вскоре позвонил и поведал, что того переводят по этапу на Кавказ.
– Понимаешь, что это значит? – спросил он.
– Нет, – ответил я.
– Там у них все свои, все куплены, он там на свободу выйдет очень скоро. Надо встретиться.
– Зачем? – удивился я.
– Такие вещи по телефону не обсуждают.
Встретились мы где-то через неделю. Гошин дядя показался мне сильно перевозбужденным. Он схватил меня за рукав куртки и заговорил, оскалившись, будто собирался меня укусить:
