– Больше не будем, – пробормотал я, продолжая пребывать в ступоре. Я пытался прислушаться к себе, понять, что я чувствую в этот момент. И с ужасом понял, что не чувствую ничего, только пустоту, будто я человек-барабан. Никаких ощущений – ни сожаления, ни боли, ни тяжести от утраты близкого человека. Это осознание было страшным. Может, я высох, стал нелюдем? Может, Гошка был мне не так уж и важен? Я смотрел на обнаженную девушку перед зеркалом и думал: а что, если бы зарезали ее? Наверное, я также не ощутил бы ничего. Ну, в самом деле. Умерла – и умерла, найду другую. И Гошу тоже заместят другие со временем. Но ведь его нельзя, невозможно заместить! Любой человек – это целый мир, я это точно знаю! А я ничего не чувствую. А если сейчас взять трубку, набрать его номер – может, он подойдет?! Вдруг это все нелепая шутка? Гошка любил розыгрыши. Но если я наберу его номер, то трубку, скорее всего, возьмет не он, а его убитые горем родители. Ну нет, не хочу с ними говорить… Совсем не хочу…
Проявив малодушие, я подумал, что лучше встречусь с родителями вместе со всеми, в толпе, на кладбище. Так будет легче. Но получилось иначе…
Рошель быстро собралась – и упорхнула, сделав мне ручкой «пока-пока». Она явно не желала быть внутри чужого несчастья и сопереживать ему. Такое качество я потом часто встречал в легких людях. Они, словно, отталкивают от себя любые неприятности и темные стороны жизни. Откровенно говоря, я им даже завидую. Сам я тяжеловесный и неподъемный, как крышка добротного гроба, и черная изнанка действительности налипает на меня всюду, не давая порой ни идти, ни дышать… Едва за Рошель закрылась дверь, и я остался один, телефон снова оборвал тишину. Звонила Гошина мама. Деловитым, как мне показалось, голосом, она звала меня приехать к моргу – назвала дату и время. Я ничего не спрашивал, сообщил только, что уже в курсе…
Потом опять долго сидел, прислушивался к себе. Мне показалось, я понял, в чем дело – я вовсе не бездушная скотина, просто пока не могу осознать, что Гошку убили. То есть я понимал, что его больше нет. Но восприятие этого факта настигло меня лишь через несколько месяцев. Вот тогда-то меня и обуяла подлинная грусть, тогда он стал мне сниться, более того – я стал видеть его в толпе, убеждаясь затем, что это совсем другие, просто похожие на умершего друга, люди. Но в тот момент мои ощущения все еще казались мне странными, я их смущался, мне думалось – моя реакция на смерть Гоши, мое поведение ненормальны.
Да что там, они и были ненормальны. Смерть пришла, но жизнь продолжалась.
На кладбище было довольно много народу. Среди толпы провожающих я заметил девушку в черном полупальто, длинных черных перчатках, с очень темными волосами и лицом белым, как из воска. Мы были едва знакомы, я вспомнил, что это Катя, подруга Гошиной девушки. Она была на Дне рождения, когда убили Гошу, и посчитала для себя невозможным не придти на похороны. Пока все толкались вокруг гроба, я постарался переместиться поближе к «черной Кате», как я ее окрестил, сохраняя при этом максимально скорбный вид.
– Привет, – сказал я тихо.
Она удивленно обернулась.
– Я Степан, – шепнул я, – Гошкин друг. Мы с тобой виделись как-то…
С кладбища нас должен был везти похоронный автобус. Там я, немного смущаясь, устроился рядом с ней. Катя смотрела в окно.
– Какой-то кошмар, – сказал я, ощущая себя последней сволочью. На похоронах одного из лучших друзей я клеил девушку. Причем клеил, судя по всему, потому, что мне понравился ее траурный наряд.
– Да, – она обернулась, – это ужас. – Такой молодой. Так рано…
В автобусе уже вовсе перешептывались: обсуждали случившееся, похороны, как держатся родители, и кто убийца, поймали ли. Мы занялись тем же. Попутно я разглядывал ее коленки в сетчатых чулках – иногда пола пальто замечательным образом приоткрывалась. «Еще сочтет меня извращенцем, – думал я тоскливо, – насколько все было бы проще, если бы Гошу не убили. – Я даже немного разозлился на него. – Черт его дернул умереть именно сейчас. Сначала познакомил бы нас с Катюшкой…» Я сделал ей осторожный комплимент. Она неожиданно ответила очень активно: полезла в сумочку, достала блокнот и резкими росчерками написала свой телефон. Вручила вырванный листок мне и снова углубилась в разговоры об ужасном происшествии. Я точно также, незаметно, словно ничего не случилось, сунул телефон в карман куртки…
На поминки дома у Гоши Катя не поехала, я почувствовал, что это очень хорошо, и дал себе слово вести себя максимально пристойно…
