вечером однажды была тревога: мы повысыпали из корпусов, экстренное построение, перекличка. для возможной помощи пока ещё неизвестно чему. сперва подумали – война? военные тревожные звуки с моря… вскоре уточнилось: двое детей из соседнего лагеря пропали, может, утонули, так весь военно-морской флот из Евпатории приплыл: серые палубы ракетоносцев, торпедоносцев, словно учения! к морю нас не пустили, но издали мы посмотрели. красные лучи прожекторов, блестящие на палубах морским глянцем водолазы… такое столпотворение техники и людского взрослого мира – лишь из-за двух детских жизней, всё это могло быть лишь в СССР. убежавших из лагеря и, возможно, утонувших так и не нашли, но всё побережье знало о происшествии – лагеря, пансионаты, искали до утра, и даже когда мы спали…
так ни разу при нас не запускали «крылатые качели» – аттракцион с большущей люлькой качелей, размером с баркас, едва ли не делающих «солнышко», подобный тем, что были в парках культуры и отдыха и в здешнем Луна-парке, наверное… но наша смена подходила к концу, мы окончательно тут освоились. даже прогулялись как-то во время купания со Славкой за пределы лагеря, свернули вглубь побережья за «Горынычем» через соседний пляж, преград не имеющий, почти дошли до лагерных ворот по перпендикуляру извне. днём на жаре средь тихого часа в нашем дворе между корпусом и школой дымили во вращающемся барабане варом рабочие, чтобы покрывать крышу к осени – воняло просто восхитительно, в ту пору мне запах нефтепродуктов, особенно чёрного вара очень нравился. нас как бы выкуривали ради последней смены. вот и мы – собрали чемоданы, отстояли вечернюю прощальную линейку, уснули, простились с морем на рассвете. и перед самым выходом из палат – нещадно разрисовали шариковыми ручками друг другу пионергалстуки логотипами любимых рок-групп, особенно красиво там смотрелась кубическая надпись «Скорпионс», сделанная толстячком из Жэкиной Электростали. год какой – вы, наверное, догадались. восемьдесят седьмой – уже плоды перестройки встроились в «тоталитарный механизм», уже тли вроде Гришуни стали попадаться и творить свои локальные мерзости. а производители гипсовых брелоков – начали накопление капитала, а в годы приватизации смогут скупать целые пионерлагеря (погуглив лагерь Олега Кошевого, я нашёл и такое: «продам целиком пионерлагерь» – правда, адрес указан там ещё украинский)…
в тот же день, как я приехал, ко мне завалились домой заждавшиеся меня почему-то и завидующие пионерскому опыту Жэка и Дэн с четвёртого этажа. все стали бурно хвастаться, я конечно же не стал с лёту рассказывать о Гришуне, а Денис, как самый из нас старший решил похвастаться новым навыком и… погрузил меня в сон, нажав на артерию у подбородка на мой счёт десять.
ещё раз счёт… этот сон витал где-то между поездом и нашим пионерским пляжем – и какая-то настойчивая мысль, что это уже было, то есть я нахожусь не там, а в новом месте, побеждала навязанный в дневное время сон. я очнулся от лёгких пощёчин – это Стычкин и Голиков испугались, что не добудятся меня. весело было бы – пройти и отволноваться столько там, и дома не проснуться от такой случайной хвастливой процедуры!.. нет-нет, я вернулся, и рад этому: стал доставать из чемодана сувенирчики, но они мало удивили моих друзей-снобов, это для всесоюзных, отовсюду приезжих детей были диковинные кроссовки, а у Жэки-то есть такие настоящие, папа привезёт из-за границы сколько угодно и какого угодно размера, фирмы…
узнав историю с Гришуней и увидев мою поротую попу, мама пришла в негодование. пришлось и бабушке рассказать. но выяснить, чем кончился суд, мы не имели возможности. спросив, о чём я там мечтал, мама решила угостить меня не просто «Пепси-колой», а повести в кафе-мороженое, что прилепилось к чебуречной неподалёку от Самотёчной площади. мы прогулялись туда по асфальтовой жаре. под деревом в закутке между жилым домом и фанерными «чебуреками» было сидеть уютно, а кооперативное мороженное казалось вкуснее всех прочих… наставала уже новая, постпионерская пора, это был последний мой пионерлагерь.
однако образ Гришуни меня преследовал – его недобрый облик я вычитывал то в усато-иудейском нашем физике из родной 91-й школы, то в случайном прохожем. всё казалось мне, он ищет меня чтоб отомстить – может, даже уже отсидев… лет десять спустя я увидел его в электричке где-то в районе 43-го километра, и проникся первозданным пионерским смятением, но вскоре вспомнил, сколько мне лет и что власти его надо мной давно уже нет. да и вряд ли это был Гришуня – хотя, на вид он был бы именно такой, уже окончательно свихнувшийся, со слюнявой губой и поседевшими кудрями.