выдержав паузу неприличия, мы зашли в номер Тюленева и увидели Рину, то ли разочарованную, то ли смущённую – она действительно пыталась тут поспать, а теперь пойдёт домой. тут я ещё раз повёл себя по-дворянски, по-светски – после такой грустной картины, вида спящей вповалку в той же белой майке, заляпанной спиртным уже, после вида московской рок-звезды угасшей, надо было как-то развлечь даму. я пошёл с ней по её Харькову, о чём вскоре написал верлибр, вдумчиво затем переведённый Жаданом. я не знал тогда ни лимоновского, ни любого иного Харькова, я узнавал его этой весенней ночью, с девушкой, которую дома ждёт дочка, поэтому она и спешит ей показаться хотя бы к утру… прошли редакцию её в здании века девятнадцатого, какие-то низкие чёрные статуи – неизведанный город бессистемностью своей для меня являл почти кино. не хватало только поцелуя, хотя бы прощального. но вместо него благоухала белая сирень, пока я ждал уже Рину у её двухэтажного сталинского дома, готовую довести до метро…
«Цокотуха» больше не вышла на сцену в Харькове. хотя, рок-выступления, и даже в зале побольше – продолжались. и вполне похожие на своих украинских собратьев вроде «Океана Эльзы», играли немолодые парни нечто фанковатое. тут-то я и понял, что развитие рок-музыки на всём постсоветском пространстве идёт примерно одним темпом. вот вылезли на сцену в кожаных плащах мужики-альтернативщики из группы «Кому вниз» (многие шутили – мол, звучит название как «Коммунист», мне уже тогда не нравился такой юмор). Faith No More и тут не остались незамеченными, всё у Постсоветья развивается второстепенно и предсказуемо. наше выступление с Аджером не удалось по моей вине – видимо, продолжая внутренний диалог с Шарой, я хоронил рок замедленными «переходами» в духе самых тяжких калифорнийцев, аж палочка вылетела одна. оказалось, что и фри-джаз не предполагает абсолютной свободы, под мои траурные перебои ни начала, ни финала у импровизации не вышло, украинские рок-звёзды «Апокалипсиса» потом смеялись со своих верхних рядов, напоминавших хипповские сайгоны:
– Ударник джазменов группу перепутал? Или пьян, что ли, был, але просто не проспался?
экс-«Цокотуха» только пила и дула всё оставшееся время. ну, и слушала стихи наши с Винником иногда. Дима выражал своё уважение глазами, созданными не для таких камерных помещений, для большой сцены. флекс-выставку мы так с Винником и не развернули – оказалось, негде и уже некогда, на презентацию времени не осталось. рок-ориентация фестиваля, в котором Жадан пытался охватить всё, вплоть до театра, «зажевала» изобразительные искусства. как бы здесь прогремела именно в своём исходном звуке «Цокотуха», ведь предполагалось несколько выступлений, в нескольких клубах! но – сдулась. причём буквально. в предпоследнее утро все пошли смотреть постановку чего-то из Пелевина местными театральными новаторами. Тюленев повелел дунуть на задворках театра, что и было сделано – Феня профессионально сделал из пепси-бутыли. на лице Димы было истинное счастье – как-то иссякли наши разговоры о гранже, о его рок-учителях, и осталось только вот это, вместе вдыхать травянисто-тряпичную дурь. общая чаша, чаша сия самого Рока… смеялись над наряженными в японские костюмы и вставляющих братковские интонации артистами только мы, только верхние ряды. и смеялись словно по команде – заговор анашистов явно тут переплюнул все стимулы пелевинщины, к которой Тюленев относился внимательно.
в последний день мы решили получить в гривнах на руки всё полагающееся по талонам, в результате обрели много денег, на которые накупили пива «Рогань» да «Славутич»и сосисок с кетчупом, устроили в номере прощальный обед в духе командировочных… Тюленев за время прощальной этой гастроли становился всё незаметнее, оторванный от гитары, как рак-отшельник от своей раковины, он смывался в восприятии моём. на прощание в четырёхместном номере оставили мы занявшую не только стол, но и большую часть пола, батарею бутылок – на что принимавшая номер вовсе не обиделась, всё же тоже деньги, хоть и из стекла пока.
этим летом мы всё же сыграем вместе с Тюленевым, на дне рождения Осмоловского – сбудется моя мечта подбасить ему, однако в песнях не будет русских слов и слов вообще – это фирменное пение на праязыке, на рыбе, как Дима его называет. удивительно, что именно этот язык у Осмоловского вызывает слёзы понимания – под блюзовые квадраты самая оголтелая импровизация. без барабанов, в пьяном подвале ночного арт-клуба, в конце безбашенных девяностых, об этом есть подробнее в моей Поэме, которую вы не читали, Вторая часть, опять же…