осветить её присутствием эту замшелую редакцию, ещё шире раздвинуть рамки скупых на похвалы традиционанистов – вот чего я хотел, вот какого нового года желал бы и им, и себе. одна её фотография, даже чёрно-белая, в стиле издания, сделала бы «Наш Собутыльник», – в каком бы номере ни оказалась, – светящимся изнутри. однако подборку её даже осторожный Гусев во время моего промежуточного визита охарактеризовал небрежно и нагловато:
– Прости уж, светлый человек, любви с первого взгляда не случилось. Ахматовщина, претенциозность, но своего маловато… Ты расскажи нам о ней, а то за словами нам одни позы показались.
возможно, именно тогда и возник эйдос блОндушки в рассказном контексте. беспристрастный рассказ тут невозможен, я попытался рассказать о любимой как о сотруднице ИПРОГа, однако попался в капкан: с самого начала уловил у Гусева скепсис такого рода, который просто ищет подтверждений в любых обстоятельствах. какие-то троцкисты-кагарлисты, глистЫ в нутробе державы… по всей видимости, наше джентльменское, а по сути-то деловое соглашение уже отошло на второй план, а педагогическая монументальность – причём, вовсе не Гусева, а Куняева-старшего – встала во весь рост. она тем более показалась мне неуместной, что заслоняла, по всей видимости, обыкновенную лень сынка-Буратинки, несработанность и обособленность членов коллектива «Нашего Собутыльника». казалось бы, чего проще: реклама вашего очередного номера идёт в самом рейтинговом, читаемом разделе на КПРФ. ру, а от вас-то требуется только взять в номер несколько стихотворений, и вовсе не выспренно-бесталанных, как могло показаться после беседы с Гусевым. по количеству знаков анонс номера, пожалуй, был равен всей подборке Насти. я же почти умолял выбрать в «Мозаику» хоть что-то – вот же, блин!..
но представился предновогодний случай миновать все эти мерзкие условности, все эти полупоклоны, полуулыбки и полуприседания старичков – ту самую литературно-чиновничью азиатчину, которую они умудрились развести на расстоянии вытянутой руки, от кабинета до кабинета, при минимуме сотрудников… я страстно негодовал и поглядывал на Историка в его кабинете – он же успокаивал меня, правда, оставался верен и семановской теории насчёт того, что здоровый умом человек стихов писать не станет. лоббировать это (выражение, захваченное им из Думы) было выше его сил. пожалуй, тут-то и проглянула некая суть коллективного состояния своекорыстного патриотизма, в котором формировались оглавления номеров журнала – всё на личных договорённостях совсем иного рода, при которых стихи пожилого, но богатого томского графомана Сквалыгина, например, печатались за большие деньги. это мне стало известно весьма позднее…
сей день настал, и, проведя первую половину его в типичной предновогодней суете, я замедлил шаги только в хлипком снеге дворика бывшего полиграфкомбината «Литературной газеты». Историк встретил в кабинете своим типично басовитым, точно воспроизводимым по «Офицерам» эпизодом «ввалЯй!» (когда Лановой, полуобернувшись из кабинетного кресла косится на дверь, грозный вид растворяя в дружеской улыбке). «милел людскою лаской», как его герой к герою Юматова, и Историк ко мне – много раз в его объятии ощущал я странную страстную, наволгшую тяжесть, но о том – позже…
– Ну, не будем медлить, пошли! По обстоятельствам смотри, о чём там говорить, может, о стихах твоей – и не получится… Пока создавай впечатление, приглядывайся, ручкайся – я сам этот ареопаг вижу в полном составе редко. Наприглашали там разных випов ещё, а своих рабочих лошадок за дверь выставили…
– Прислугой пожилых женщин сделали, что ли?
– А чего от них ждать-то ещё, Дмит Владимыч? Техотдел на таких застольях лишний. Подай-принеси…
так, в прокуренном ворчании и хозяйском объятии Историка, я и вошёл в обширный кабинет главного. там царили сумерки – то ли для новогоднего настроения, то ли с глубоко патриотическим смыслом, как во время бомбёжек, то ли для создания сугубо литераторского интима. верхний свет отсутствовал: тайная вечеря… первым же на нас обернулся ближний к двери редактор отдела прозы Воронцов – как будто его застали у писсуара с расстёгнутой ширинкой. с летовским прищуром посмотрев в толстые линзы очков, он, правда, не решился нам ничего сказать, а точнее перевести недружелюбную и уже пьяную мимику в слова, а лишь подвинулся. из другого конца кабинета некто договаривал пафосный тост про родные поля и страницы форпоста патриотов, так что Историк тотчас нас притормозил у двери и загнал в левый угол – почтения ради. такие контрасты гостеприимства и само– (и друго-) уничижения для него были характерны всегда – мол, всяк сверчок знай свой погон, мы люди маленькие-с, можем и в дверях-с…