но, конечно, новый две тысячи шестой мы отметили не только в кабинете Куняева. теперь, когда Историк трудоустроился, его приглашения к себе, на Речной Вокзал, за Парк дружбы – стали звучать чаще, увереннее, особенно после выхода молодёжного номера. немудрено, кроме меня ему и звать-то было некого. помню, после знакомства в СКМ, первый с ним проход от метро через парк: он шёл и чадил «Петром», и указывал из-под расступающихся хмурых ветвей начавшихся нулевых мне земли своего детства и отрочества восьмидесятых. это был путь в Советский Союз, на его просторные московские окраины, где я не бывал в те времена, когда был он, Союз… стадионы эти, парки, пруды – планировались и вырисовывались на карте Москвы тогда, когда я жил и бродил исключительно в пределах Садового Кольца.
…был лишь один случай, когда мы рванули сюда, сев на «Маяковской». авантюра была из серии «слабо?» – вытащил нас Дэн Голышев, с четвёртого этажа, из такой же, как у меня, квартиры. мол, что мы, как дети, катаемся на санках с короткой горки – с крыши подземного гаража? где весь риск – налететь при удачном разгоне на проезжающий по двору редкий «жигулёнок»… вот на Водном Стадионе – горки! лет нам с Жэкой Стычкиным было уже по восемь-девять примерно, а санки-то старые, алюминиевые, детские. отличающиеся лишь расцветкой реек – либо чередующиеся с жёлтыми синие, либо, как у меня, красные и зелёные. тоталитаризм был безжалостен к детям, никакой свободы выбора… мы уже мечтали о снегокатах – и Стычкину эту махину, в конце концов, купили, а у меня она осталась в мечтах… но туда, в неизвестность, мы поехали, надев вроде ранцев на плечи свои лёгкие санки. из метро пересели в красный тряский и приятно пробензИненный автобус ЛИАЗ, вышли где-то уже у лесополосы, перешли дорогу и мимо заброшенного здания какого-то порта или речного вокзала, со ржавыми листами на окнах, дошли до льда, которым была покрыта гладь водохранилища или канала. пошли по недавно схватившемуся льду, не боясь под него провалиться, хотя было не слишком морозно, и потому неохотно к своему завершению направлялся год – этак восемьдесят четвёртый.
солнце ободрило, и вскоре мы увидели слева на холмистом берегу завидные извилистые, накатанные, почти как для бобслея – ложбинки-съезды меж деревьев. забрались, и начали лихачить. развеселились в процессе катания, налетая и на здешних катальщиков – они зло таранили нас, как бы давая понять, что мы чужие, и провоцируя драку. мы знали, что старший Дэн нас защитит, если что… в знак центровой солидарности, мы сцепили санки верёвками – чтоб опаснее и веселее было срываться по ложибнам. выезжали делко на лёд, холодивший сквозь не очень тёплые одежды. вроде все прошли экзамен «на слабо» и готовы были отпустить друг друга домой, но какая-то мужская, упрямая инерция заставляла оставаться на завоёванном спуске. опомнились только когда начало темнеть – ведь дома-то мы никого не предупредили, что едем куда-то со двора. нас могут позвать из кухонных окон: Жэку и Дэна с четвёртого, меня с шестого: «Диима, о-бе-дать!». хорошо, что мы пообедали, так что этот этап пройден, но и сумерки могли стать стартёром домашних волнений мамы и бабушки. надев санки на плечи, мы не очень-то быстро отправились обратно: Дэн успокоил нас, что остановка тут есть и ближе, надо только пройти через лес. прошли, подождали автобус и сели в него уже почти в темноте, ощущая себя виновными заранее. от «Маяковской» к Воротниковскому переулку уже почти бежали, в вечернем скупом освещении – понимая, что дома могут вздуть. Дэну-то особенно нечего было бояться, и Жэка при своих либерально-буржуазных папе-переводчике и маме-балерине был демонстративно вальяжен, а вот я подгонял… спасла меня случайность: двоюродный брат зашёл в гости, и всё внимание дома было отдано ему, нечастому гостю. обо мне думали, что катаюсь до темна во дворе – и тогда-то я ощутил, насколько по-разному может течь время в разных точках Москвы. мы-то пережили и солнечные радости санного спорта, и сумеречные угрызения загулявшихся на чужбине мальчиков-мажоров, и даже путевое поспешное раскаяние блудных сыновей (говорили, конечно, не об этом в автобусе, а о фантиках и вкладышах, электронных играх, коих самым богатым обладателем был Жэка) – а дома ничего не подозревали, как мы рискуем, как глупо шагаем по льду…