не видя тостующего, мы наблюдали лишь морщинистую и под стать нашему положению лакеистую мимику Евгения Шишкина, недавно приведённого Воронцовым в свой отдел подопечного – в скупом свете казалось, что весь его, как сруб дерева или пень круглеющий, фас изображён на берестяной грамоте. однако по окончании тоста пришлось выпить и с ним, схватив ближайшие пластиковые стаканЫ и плеснув в них «Зелёной марки», вполне уже популярной к 2006-му новому году. Воронцов с дворовой и, пожалуй, блатной простотой бросил Шишкину, подвигая консервную банку: «Ты печёнку, печёнку бери!». мы переглянулись с Лёхой, поскольку обоим показалось за заплетающимся языком прозаика «береги». осмелев после незакушенной водки, мы обогнули забаррикадировавший вход стол прозаиков, затем кресло с необъятно в нём растекшейся дамой и поймали рукопожатия сутулого волчары. в свои небольшие, в отличие от воронцовских, узкие очки он вглядывался в нас, как в своих… коротким жестом короткой руки главный указал на разносолы у окна, которых очень захотелось после жаркого приёма внутрь. простейшая, сочно белеющая, тонко (магазинно) нашинкованная квашенная капустка была пододвинута нам бабусей из техотдела, хлопотавшей тут «по хозяйству», наливавшей дорогим гостям. мы сели у окна, и я тотчас оценил важность такой дислокации – душная, хоть и большая комната сулила при растущей алкоголизации неуют, а вот близость форточки и вечерних огней Цветного бульвара вселяли надежды продержаться подольше, спиной к окошку-то надёжнее…
напротив меня и справа от Историка, ставшего как бы тамадой столика, сидел, представленный нам Куняевым, – то ли Передреев, то ли Перефефелов, юноша со смешной, но незапоминающейся фамилией и внешностью. его недоверчивый анфас, однако, действительно был в «молодёжном» номере нашем – перед стихами или прозой, уж и не вспомню. юноша выглядел немолодо в великоватом ему чёрном пиджаке – тотчас мы узнали, что в отличие от нас с Историком, он семеен, и уже молодой папаша, отчего худоба, молчаливость и смущённость его стали яснее. а вот когда Куняев, сформировавший с нашим участием тоже отчасти молодёжный стол, перешёл к вопросу образованности Передрейфилова, то «Академия ФСБ» прозвучала колокольным звоном… и тотчас перлилась в тост самого главного редактора:
– Вот я всё и мечтаю, ребята, что когда-нибудь ФСБ и скинхеды – да что там одни скинхЕды? – все патриоты объединятся, и настанет время нам выходить в государственном масштабе и государственными тиражами…
всё это он проговорил, шагая от нашего стола к креслу широкомЯсой дамы. говоря о скинах, он кинул именно в её сторону увесистый взгляд. тут-то в зимнем оконном освещении я и узнал в ней Марию Стругову. стальной цвет глаз на горизонтальном овале лица хладнокровно соучаствовал и, казалось, уже царствовал. «Как я её называю, нашу Хавроню – именно, именно поэта, а не поэтессу…» – продолжал главный редактор тему сближения реакционеров и путинских ФСил Быстрого реагирования, а я уже осовело поглядывал на Историка, он и сам косил всепрезирающим оком на меня, улыбаясь половиной лица и давая понять, что именно в этот сумасшедший дом звал меня…
как ни банально, сколь ни цитатно, но «другие любимые авторы» обозначились чётко – со стихами своей наяды-блОндушки я б теперь к волчаре и не сунулся, на фоне вожделеющей волосаторукого скинхеда деревенщины (хотя, даже доярки постройнее будут). если молодая, в общем-то, баба позволяет себе расплываться до таких размеров – что-то фашистское должно проснуться не только в её стихах, но и в мужчинах, не при касании, а при одном лишь взгляде на неё. летовское «хэй, бабища, блевони» спето как раз по данному поводу. впоследствии она заполировала свой имидж одной лишь строкой, которой сказано всё – как говорится, крэдо… «боже, храни ОМОН»!
пытаясь вывернуть влево ситуацию, я самочинно встал для тоста. не важно, что говорил, но увиденный мною во глубине вечери генерал Ивашов зажёгся глазами возле стола главного редактора. не тост, а речь моя – была, конечно, красной… помогал ветер, задувающий в форточку и разгоняющий застойные водочные флюиды. когда закончил говорить, а точнее – когда вернулся взглядом в правую сторону, Струговой уже в кресле не было. она буквально испарилась, как во время экзорцизма Диавол… Ивашов же взял ала верды и долго благодарил редакцию за приглашение таких молодых дарований – да-да, именно тогда смылась Стругова, всё же дождавшись оценок!