– Или полубог, что почти одно… Так, тут прямо почешем или срежем за рестораном?
– Лучше срезать, меньше толкотни с прохожими у светофора.
уже сработавшись на подъёмах и спусках, мы быстро домчали нашу антикварную ношу, были встречены искренним удивлением чахлого охранника (надо же: кто-то сюдачто-то своё ввозит!), сгрузили её в кабинете, и вот тут-то Историк перекурил от души, и чаю под коньячок приняли благодатно. расставлять мебеля постановили в следующий рабочий день Историка, которых в неделе было всего лишь три: понедельник да четверг с пятницей.
правда, пятницу он чаще прогуливал, либо же («только ради тебя») проводил в своё удовольствие, в отсутствие «верхних людей» со второго этажа.
Историк позвонил мне домой в пятницу днём грозно и беспрекословно:
– Ты мне что за гарнитур генеральши Поповой подсунул? Ящик в комод не влезает.
– Какой?
– Нижний, третий.
– Их надо попробовать поменять – может, просто не тот, а они не одинаковые, нижний, вроде, самый большой был…
– Пробовал, ни один туда не входит. Давай, шагай сюда если не занят, сам разберёшься. Жду!
бросив в сумку рубанок с напильником и дописав новость с комментарием в компе, я двинулся к Цветному Каретными переулками. проходя то от Газетного через Трубную, то от Каретного напрямки мимо метро через Цветной бульвар к флигелю-собутыльнику, я всегда удивлялся удобству расположения судьбою, так сказать, наших рабочих мест. путь с Газетного занимал пятнадцать минут, из дому – десять. в этот раз весна уже честно развязла окружающий мир, поэтому желание Лёхи ухватиться за мебельную твердь в ней было мне понятным. и ещё это поторапливание: как же, непорядок! несобираемость гештальта, глубокоуважаемого шкафа, когнитивный диссонанс…
открыв мягкую дверь я обнаружил Историка не суетящимся у мебели, как предполагал, а за своим столом в типичном чиновном спокойствии и с типичным приветствием-цитатой. медленный поворот лица от окна к двери напротив, «лановой» взгляд исподлобья, за грозностью которого кроется дружелюбие:
– Ввваляй!
хотя, никто тут не спрашивает «разрешите войти». комод Минлосов Лёха уже вдвинул как бы за спину Кузнецову, своему покойному визави. в каком-то смысле комод красным интерфейсом стал заменять поэта. и нижняя челюсть интерфейса, невидимая, ниже линии стола – осталась на четверть торчащей. я вытащил ящик, поиграл в комбинаторику, но не лучше Историка в этом преуспел. тогда, продолжая спорить привычно об актуальной политике, презираемой Лёхой, – прошёлся рубанком по верху и по боковинам стенок ящика. свежая стружка упала на древний, советский линолеум. запахло приятно – это не ДСП, цельная деревяшка, ещё пахнущая своей прошловековой молодостью, а не бабушкиными нарядами.
подрихтовал напильником и – решительно, как в ненавистное Лёхе женское, вдвинул. ящик уступил пару сантиметров, но теперь застрял так, что вытаскивать, казалось, это уже ломать.
– Можно, конечно, и дальше так обтёсывать, подгонять, но вряд ли он после этого станет свободно открываться, скорее, застрянет в состоянии «закрыто» и придётся фомкой…
– Да ладно, брось уж как есть, главное, чтоб проходить к окну не мешал. Рука влезает – и ладно. Буду папки туда класть, потоньше.
мы обкурили, – он сигаретой, я сигариллой, – сидя визави, это дело: действительно, мистика мебели не поддавалась никакой рациональной трактовке. полтергейст? ящик, безусловно, от этого комода – ничего похожего по габаритам не было ни дома у Минлосов, ни на помойке за окном их кухни, точнее, за бабушкиным окном. разбухнуть под редким снежком по пути с Чистых прудов на Цветной – он на несколько своих размеров не мог бы. да и сие было бы как-то заметно. но действительно ящик был побольше своих братьев, хотя внутри комода ничто этой гипретрофии конструктивно не соответствовало. такое ощущение, что переночевав тут в несобранном состоянии, комод развивался своими частями по-разному, с разной скоростью – вынутый из привычного лона ящик перерос прежние масштабы. причём, во всех направлениях, не только вширь. втискивать его теперь в прежние рамки было действительно как-то дико и грубо – но не выбрасывать же его вовсе? я позвонил со стационарного командного телефона Лёхи Филиппу – для чистоты исследования. никаких запасных или иных ящиков, конечно, не было. разговор завершился шутками.
бунт ящика мог означать либо гнвное воздействие духа православного, имеющего на эту комнату больше исторических прав, Поликарпыча на непривычную ему, тоже православную, но при этом этнически арийско-еврейскую обстановку, либо же молекулярное восстание, сопромат впитавшей ненависть к Сталину обстановки бабушки Робертовича – против стен, уже дарственно увешанных мной плакатами сталинской эпохи (увы, на Газетном они не прижились – евроремонт не удержал булавок), прокуренных сталинистами, а до нас антисемитами. ящик фаллически торчал из шкафа, эпатажно и твёрдо, как вызов то ли самого Кузнецова (точно с его месторасположения в кабинете), то ли еврейско-семейного комода. впрочем, если сидеть к нему спиной – этот вызов не виден и входящим.