причём именно за тот стол, что прежде видал Романа, а затем Емелина, Андрея Иванова (кажется) и меня. каждый в сей праздничный день весны являл пёстрому залу что-то своё. Михась – песенку, я – дебош, Лимонов – кормление фотобабы с руки, Данилов (почему я всё время хочу его Данилиным назвать?) явил собой утОрканного горожанина (как вам мой новоприобретённый сибирский диалект?). покрылся, бедненький, испариной во сне хмельном. как я тебя понимаю, тёзка! тяжёлый день отца семейства, пара рюмочек по радостному поводу, и – хлоп, конец фильма!..
между тем, всё выпив и сожрав, младые и не очень литераторы переместились за один стол у арочки близ бара. человек восемь всего, сюда б и самовар подошёл. Данилов пробудился от одиночества (шум речи перестал убаюкивать вблизи) и тоже к нам перешёл. майка – заношенная, реалистическая серая тишотка, – на влажном толстячке Данилове была с какой-то щемяще-девяностой надписью. то ли Colins, то ли что-то такое джинсовое… помню, почему я ревновал к этому дяде с иудейскими глазами: Саша Мухарев, мой днепропетровский провайдер, хвалил и имел его книгу о городе. а Саша человек бедный – плохую книгу не купит. и тоже потому ревновал, что новый реалист, но не из нашего первопролётного косячка…
как-то сгрудились мы возле одной светловолосой девушки. хотя рядом сияла брюнетка Женечка, устроившая прежний, прошлогодний праздник писарЯм-дуралеям… но что поделаешь: мужиков, особенно хмельных, тянет на свет – как ммотыльков. Данилов, истинный эмпирик, принялся даже перебирать толстыми сардельными перстами волосы дочки писателя. так она дала нам понять, что мы ей не интересны. мол, знаю вашу вшивую породу, скучны вы мне, а муж мой – технарь и вратарь… Данилов, между тем, начал что-то внятное говорить и был местами интересен, но сон и город забирал своё…
тостуемый расплатился за бой посуды – который я, кажется, повторил. мы зачем-то компактно сели в предбанничке, словно в метро, друг напротив друга, действующие лица и верные друзья – пишущие о городе и пишущие о тех, кто пишет о городе. подождали именинника. мы верны друг другу – и Женечка, в этот раз меру знавшая, поедет с нами по настоянию Сергея в неизменный финиш наших ночей, в «Пушкинъ». глазастая брюнетка год назад вот в этом зале, который проходим, в верхнем поздравляла меня с многолетием, да-да, застолье устроил мой трезвый друг с нею на пару. а я беден, как невоцерковлённая мышь, покусанная мышью-издательницей.
мимо швейцаров-старожилов мы извилисто продефилировали, и я вспомнил, как год назад Сергий отклеивал меня от Женечки: «Не трогай мою бабу!». люблю я прямую речь и новреалистический натиск!.. вся наша молодь погрузилась в откуда-то скоропостижно взявшиеся джипы, прибыли в «Пушкин», откуда я поспешил сбежать чтоб не повторить недавнего новреалистического загула – сутки пришлось отсыпаться…
а Лимонов-то в это время не спал!с фотографиней…
прокрадываюсь в школу через вторую дверь, которая справа – чтобы миновать охрану. это сейчас происходит, раньше охраны не было (мы сами были охраной, когда дежурили, в старших классах). дверь эта обычно запасная, зимой её открывали, чтоб ближе было на спортплощадку на коньках выбегать. пролизнул вслед за учительницей и младшеклАшками, даже не пришлось рукой дверь перехватывать…
теперь надо по лестнице быстрее наверх, выйти из зоны видимости охранника, а это только первый этаж. спасает внешний вид, худоба – вполне, наверное, школьник. в общей суете перемены не выделяюсь, поднимаюсь. что-то долго делаю в классе химии на четвёртом этаже, что окнами выходит на спортплощадку и примыкающий к ней глухою стеной Институт США и Канады – наверное, целый урок провожу там. но это не урок, словно всё за витриной, что-то тут достроили, изменили, больше стало цветов, меньше стен, а рамки у витрины чёрные, из нового материала. выхожу, продолжаю осматривать школу.
всякий раз это пространство будит тревожность, словно лежавшие на неправильном боку часы кто-то перевернул, и они затикали снова, с того часа и секунды, на которых остановились. даже не тревожность просыпается, а те временнЫе ожидания, мечтания, надежды, которые в этих стенах накапливались – в движении взгляда по окнам, в выглядывании на околоарбатский пейзаж, на верхние контуры Дома полярника… ученическая эта лестница, тут меньше шансов встретить кого-то из учителей, а только они меня знают. лезу наверх по ступенькам, напоминающим колбасу, покрашенным по краям зелено. да, стены наши высоки, наша гордость, паркет уже лакировали много раз, он потемнел, заматерел. верхняя лестничная площадка – самая желанная, там мы, перестроечники-троечники, курили даже, вот до чего распоясались… за дверью чердачною слышен был только голубиный говор, а шагов учительских снизу – ни разу. нет, теперь тут – дверь, как в «обезьяннике», зона уединения исключена. надо бежать.