слова тут тоже помочь не могли. год назад мой многоопытный друг Дубровский со Смоленки советовал так охмурять одноклассницу Гордякову – мол, как отклячит в классе попу, ты погладь и скажи: «Вот это Жооора, мой сосед, вот это срааазу я приметил». шутка своей солдатской грубостью не годилась даже для не самой утончённой Гордяковой, а уж для этого случая… не случающего… очертить это манящее совершенство, этот мягкий магнит – главное коснуться, а там уж заговорим!.. пусть даже оттолкнёт – но отрицательный результат всё же результат, можно что-то думать дальше. можно позвать на видеофильм – вот рядом с Таней стоит телевизор «Горизонт» с подключёнными к нему двумя видакАми, на которых мы переписываем учебные фильмы, можно что-нибудь показать ей…
нет, все слова наши, ещё и с помощью коханочки, – уходили в область попсы и такой ерундистики, которой отговариваются и места в памяти не оставляют. докурив косячок на троих, мы разошлись – и не потому что боялись визитёров, я точно знал, что все мои два начальника ушли. разошлись мы из-за неразрешённости всё той же – как будто наше время ушло, и размагнитились мы, и никакие слова, ситуации не могут вернуть магнетизма. виновато, конечно, моё актёрство – попытка играть этакого нарика-анашиста, мастерски набивающего и раскуривающего, всё это от отчаяния, от неловкости, неспособности притянуть к себе Таню чем-то иным. там были свои хитрости, в этом анашизме: можно было бы предложить затянуться по-цыгански, это когда из губ в губы переходит дым. но это возможно было бы вдвоём лишь, без коханочки. и как было глупо высматривать приход кайфа в эти глазах, в которых я мечтал увидеть взрыв первого совместного оргазма… я конечно позвал снова – велел навещать, но Таня не приходила, она растворилась во времени – уже не нашем, всё более чуждом.
прикосновение могло бы прорвать пелену взаимонепонимания и даже боязни – хлынула бы нежность, началась бы история, увлекли бы переулки – Мерзляковский, Скатертный… но мы остались на пороге: я на пороге полукабинета, она – на подоконнике. иногда эти переулки снятся мне в параллельном измерении, как принято говорить: там обнаруживаются новые старинные дома и дворы, в них должна жить Таня, но она даже там не живёт.
эта шутливая тогда, игровая внимательность к наркотикам – оказалась роковой. как прошли её девяностые, я не знаю, но нулевые обнулили её жизнь. в каком вузе и в какой ситуации случился Танин передоз, я не знаю, но подозреваю, что какая-нибудь любовь к этой трагедии всё же привела, она притягивала любовь, хотя и боялась её…
жизнь, к которой я так и не прикоснулся, но прикоснуться хотел – оборвалась. я мог изменить ход её и своей судьбы, но не решился, не рванулся. и за это реву во сне, и поэтому, возможно, все мои любови не смеют долго жить – мной пренебрегают, на меня не решаются. прорыв ласк сквозь надуманные преграды, взаимолюбование с Таней – не случившиеся в начале девяностых, – превратились в нарыв, и вскрывается он только плачем, вытекает слезами несбыточности во сне. нет, там не ощущаешь ответственности (высшие психические функции почивают), но чувствуешь животную, детскую, девственную тоску – эту самую несбыточность. вину живых перед неживыми. там некогда и нечем подумать, что все линии и объёмы, всё непознанное мною, не расцелованное Танино тело, умственно-чувственное мироустройство – утратило свою конкретность и вообще материальность, она осталась эйдосом, связанным с топосом и хроносом… и с лоботрясом, подразнившим её травкой на заре расшатанного времени, и – получившим известие о смерти её на игле, как расплату.
то, что можно взять в свои руки – надо брать. хватать груди, взвинчивать соски, воспроизводить себя и свой восторг в любимых глазах, отражаться! нельзя отдаляться – это и есть энтропия, попадание в полон к времени, которое работает не на нас. далее будет только обман и лицемерие вместо любви (этому не хочет, но учит подростковый максимализм, увы), а магнитить уже не получится, как на старте – порастратится магнетизм. чем непонятнее будущее, тем смелее надо тянуть его к себе – пусть бы любовь наша и не вышла долгой, но открытие, цветение двух девственностей в данной разок (или два) весне, должно было сбыться. ибо несбыточность чревата небытием.
не знаю, чем пахнет бадьян, но для меня это точно запах отчаяния.
жена, тёща и невеста отправились прихорашиваться. это запланированные процедуры на два часа. я остался с малюткой в номере. на экране плазменного настенного телека, висящего напротив занимающей почти весь номер двуспальной кровати – синие смурфики, говорящие смешно на непонятном языке. надо дождаться выглаженной голубой рубашки – отдал гостиничной работнице… смурфики говорят мурлыкающими голосами: мне непонятно, потому что не знаю этого языка (кажется, и не турецкого вовсе), малютке непонятно – потому что ещё не разговаривает, но понимает, и обозначает слогами многое.