Но у меня было ещё два дела. Во-первых, встретится с Сергеевыми, раз уж решил это сделать, а во-вторых, в последний раз заехать домой, чтобы перепрятать некоторые вещи.
Мысль сохранить дорогие сердцу предметы, чтобы иметь к ним доступ и после того, как исчезнут стены Пузыря, приходила в голову уже не раз. Когда Пузырь пропадёт, а в этом я не сомневался, жители смогут вернуться в свои квартиры, и я тоже смогу опять попасть сюда. Я приеду, как обычно, на метро в этот памятный район Москвы, по улицам которого снова будут нестись автомобили. В квартиру, которую мы с Генкой обжили, меня, конечно, уже не пустят, а за последние месяцы мы навезли в неё много занятных вещей. Здесь был и великолепный набор слесарных инструментов из нержавеющей стали, и старинная казачья шашка, и дюжина бутылок коллекционного коньяка разных марок.
А у Нины был фотоаппарат, делающий снимки сразу: фотографии вылезали из щели в корпусе, и изображение постепенно проявлялось. Нина обзавелась им ещё до нашего знакомства и часто брала с собой на прогулки. Этими небольшими фотокарточками были у нас увешаны две стены на кухне. В основном на них были я и Нина, путешествующие то там, то здесь, по закоулкам Пузыря. Вот мы стоим на крыше высокого дома, вот гуляем в парке, вот обрезаем розы. И на всех снимках смеёмся. Ещё была коробка фотокарточек, сделанных Ниной до встречи со мной. Я решил собрать всё это богатство и надёжно спрятать.
А ещё я дорожил картинами, написанными Ниной. Оказалось, она неплохо рисует, но обзавестись холстом и масляными красками до Пузыря ей так и не довелось. Поэтому мы раздобыли всё, что нужно, и Нина за месяц написала три больших натюрморта, два огромных пейзажа и десяток небольших цветочных зарисовок на холстах размером с тетрадный лист.
Словом, у меня скопилось некоторое количество вещей, которые не хотелось терять. Всё это я решил спрятать в тот подвал, где мы с Генкой меняли трубу в момент Катаклизма – лучшее место для тайника; укромный угол, в который вряд ли кто залезет.
И ещё хотелось зайти к Сергеевым и рассказать им про Возвращатель. Сейчас, когда мы с Остаповым наметили поездку, идти к Сергеевым уже было вроде как и не обязательно. Но я решил довести дело до конца, как задумал, тем более что и жили они рядом.
Зайдя во двор, я услышал звуки блатной песни, льющиеся из открытого окна третьего этажа. Поднялся; дверь не была заперта, меня встретила жена хозяина – Лена. На кухне тарахтел генератор, по полу коридора во все комнаты тянулись аккуратно проложенные вдоль плинтуса провода. Дверь в дальнюю комнату была закрыта, из неё неслась песня о нелёгкой судьбе арестанта.
– Здравствуйте, Лена, я к вам в гости. Мне бы с Алексеем поговорить.
– И вам доброго здоровья, – хозяйка мыла пол в коридоре, бросила тряпку в ведро, выпрямилась и стала вытирать руки. – Не знаю, захочет ли только их величество вас сегодня принять.
– А что такое?
– Пьёт третий день, – казалось, что супругу этот факт мало беспокоил.
– Как так, он же непьющий вроде?
– Непьющий-непьющий, а потом ещё как! Да чтобы через края! Два раза в году неделю в дым и снова в трезвенниках! Вот такой муженёк.
– А он как вообще? Говорить может?
– Он сейчас всё может, и поговорить, – Лена опасливо посмотрела на дверь, – и убить. Ничего, осталось дня два-три, потом сам скажет: «Ленуха, неси молоко». А пока пьёт. И только водку. Вокруг такие коньяки, виски, бренди. А он водку!
– Жалко-то как, у меня к нему дело было, да видно не судьба.
– Извини, забыла, тебя как зовут?
– Юра.
– Юра, приходи через три дня, это самое лучшее. Для надёжности – через неделю.
Спускаясь по лестнице, я подумал, что, действительно, зря приходил, раз уже сговорился с Остаповым. Если надо будет – он сам всем расскажет, когда придёт время. Я сел в машину и через несколько минут заехал в свой двор.
У нас повсюду были клумбы с красными, жёлтыми и оранжевыми цветами. У подъезда стоял серебристый Бентли, казалось, уже чуть запылённый. Кроме меня, Генки и Нины, здесь никто не поселился; спасшимся хватило и других прибежищ, так что этот двор стал хутором – весь наш, включая окружающие его дороги и внутреннюю территорию с детской площадкой и клумбами. Я ненадолго замер, медленно оглядывая знакомую картину, и было что-то привлекательное в том, что за эти пять с лишним месяцев погода была одинаковой, майской, комнатной. В нашем дворе можно было положить на край лавки салфетку, и она так и останется лежать месяц, два, пять. Её не размочит дождь, не унесёт ветром, ни заберёт дворник. Всё, за что цеплялся взгляд в этом дворе, – было следами жизни одного из нас: меня, Нины, Гены.
