Моя мать проводит свой день в небольшой гостиной, где собрала много памятных вещей, своего рода краткий очерк о ее жизни: акварели с сельскими видами нашего родного Венето, выцветшая фотография виллы, свадебные подарки и несколько серебряных изделий, которые, не представляя особой ценности, избежали распродажи. На стенах красуются большие портреты наших прародительниц. Я смотрела, как моя мать сидит прямо, одетая в черное, с начесом в седых волосах. Я не умею держаться как она, может, потому что не носила корсет; не умею говорить «не желаю этого знать». Может, прародительницы с портретов никогда не вели дневник или, по крайней мере, не допустили, чтобы он дошел до нас. После смерти моей матери я даже не знаю, куда деть эти картины: они слишком велики для наших комнат, доходили бы до потолка. К тому же мы избавились от гостиной, а эти солидные женщины с маслянистой плотью, рождающейся из атласных тканей, никак не поместятся между платяным шкафом и комодом. Мы продадим их, Риккардо дружит с одним антикваром. Я думаю обо всем этом, пока моя мать напоминает мне, что нужно почаще подновлять морилку на рамах. Я заверяю ее, что буду за этим следить, и мне кажется, будто я замышляю преступление. «Я не виновата, – говорю я себе, – места больше нет». Все началось в военное время из-за жилищного кризиса. Или, может, дело в том, что в любой момент можно было погибнуть и вещи не имели значения по сравнению с жизнями людей, равных и одинаково находившихся под угрозой: прошлое больше не помогало защитить нас, а в будущем не было ни малейшей уверенности. Мои чувства сумбурны, и я не могу обсудить их ни с матерью, ни с дочерью, потому что ни одна из них не поняла бы. Я принадлежу к двум разным мирам: к одному, который уже закончился, и к другому, который родился из первого. И во мне эти миры сталкиваются – так, что я стону. Может, поэтому я часто чувствую себя лишенной какой бы то ни было прочной структуры. Может, я – только этот переход, это столкновение.
До сих пор помню тот день, когда объявила матери, что начну работать: она долго молча разглядывала меня, а затем опустила глаза, и из-за того ее взгляда я всегда чувствовала, что моя работа давит на меня как что-то, в чем я виновата. Мирелла не одобряет это мое чувство, я прекрасно знаю: может, даже презирает, и своей манерой поведения намеревается устроить революцию против меня. Она не понимает, что именно я сделала ее свободной, я и моя жизнь, разрывающаяся между обнадеживающими старыми традициями и зовом новых потребностей. Это выпало на мою долю. Я – тот мост, которым она воспользовалась, как молодые пользуются вообще всем: жестоко, даже не замечая, что берет что-то, не признавая это. Теперь же я спокойно могу и рухнуть.
И все же мне кажется, что сегодня вечером я ясно все вижу; начав писать, я думала, что добралась до точки, когда делают выводы о своей жизни. Но всякий мой опыт – включая тот, который дала мне эта долгая череда вопросов, сформулированных в тетради, – учит меня, что вся жизнь проходит в томительных попытках сделать выводы и провалах этих попыток. По крайней мере, для меня это так: все кажется мне одновременно хорошим и дурным, справедливым и несправедливым, даже одновременно бренным и вечным. Молодые этого не знают, и поэтому, когда не похожи на Риккардо, похожи на Миреллу.