Вчера вечером, вернувшись домой, я увидела, как Риккардо и Марина суетятся вокруг чемоданчика, где лежала эта тетрадь. Я побледнела. «Вы что делаете?» – резко воскликнула я. Риккардо извинился: «Папа говорит, что мое свидетельство о крещении должно лежать внутри. У меня не получается открыть. Где ключ?» Я сказала, что не позволяю им рыться где вздумается, взламывать то, что заперто на ключ, что чемодан мой, а я – хозяйка дома. Риккардо обиделся; отходя от них с чемоданчиком в руках, я услышала, как он говорит Марине шутливым тоном: «Слыхала, какова свекровь?» Они смеялись, но этот смех и то, как он назвал меня, вызывали у меня раздражение. Я пошла на кухню, и там сразу же открыла чемодан: вытащив из него тетрадь, я спешила поскорей положить ее куда-нибудь, словно она обжигала мне руки; я ходила от одной гладкой поверхности к другой, не находя укромных мест, слышала приближающиеся шаги и дрожала. В отчаянии я бросила ее в мешок с тряпками, как в первый день. Позже, готовя обед, я слышала, как Риккардо говорит с Микеле: «Маме действительно нужно отдохнуть, она слишком устала, вся задерганная. После моей свадьбы ей бы надо поехать к тете Матильде, побыть там хотя бы пару месяцев. Она уже не может так жить: о доме позаботятся Марина и домработница». Микеле горячо соглашался. На мгновение я почувствовала вкус свободы уехать с Гвидо, раз они вынуждают; затем, слыша, как они распоряжаются мной, словно я не в состоянии мыслить самостоятельно, я насторожилась. Мне показалось очевидным, что Марина хочет занять мое место: может, думает, что работать слишком утомительно, предпочитает, чтобы это продолжала делать я, она же будет жить с домработницей, раздавать приказы, распоряжаться всем, и скоро дом окажется полностью в ее власти. Я вошла в столовую с супницей в руках и спокойно улыбалась. «Не переживайте обо мне, – сказала я, – я прекрасно себя чувствую. У меня нет ни малейшего желания уезжать сейчас. Никуда не поеду». Потом, повернувшись к Риккардо, я безразлично добавила: «Если хочешь поискать свое свидетельство, вот ключ от чемодана». Я взглянула на Марину, давая ей понять, что и на сей раз она ничего не найдет. Я чувствовала, как холодная злоба овладевает мной, вгрызается в меня: никто никогда не занимался мной прежде, и эта необычная забота меня настораживает. «Мне страшно, что я стану злой», – подумала я чуть позже. Я сидела в комнате Миреллы: работала, пока она училась, как это теперь часто бывает, до глубокой ночи, потому что решила сдать много экзаменов сразу. «Хорошо тебе! – сказал ей вчера Риккардо. – У меня сейчас другие дела, не могу писать диплом. А в сентябре, когда пойду работать в банк, у меня будет еще меньше времени». Иногда я поднимала голову от работы и смотрела на Миреллу. Ее лицо было напряжено от усердия, с которым она всегда берется за любую задачу; она всегда такой была, даже в своих детских капризах. Я знаю, что мое присутствие ее отвлекает, но мне теперь больше негде укрыться: Микеле был в нашей комнате, и голос граммофона перекрывал смех Риккардо и Марины, которые играли в карты в столовой. «Места не осталось, – пробормотала я, почти сама того не желая, – бывает, что и мне хочется закрыть дверь и побыть одной».
Мирелла повернулась ко мне, протирая уставшие от чтения глаза. «Послушай, мам…» – начала она. Я теперь всякий раз пугаюсь, когда дети заводят со мной какой-нибудь разговор. Она продолжала: «Я уеду, через два или три месяца. Это хорошая комната, лучшая в доме. У тебя наконец-то появится возможность побыть наедине с собой. Здесь хорошо», – заметила она, с любовью оглядываясь вокруг.
Наступила тишина, и я изучала ее невинные глаза. «Ты выходишь замуж?» – с улыбкой спросила я ее. Она покачала головой, объясняя: «Барилези открывает миланское бюро и поручит его Сандро. Я поеду с ним, – добавила она, не опуская глаз. – В общем, я еду в Милан, жить буду в пансионе, пока что мне нужно будет заниматься той же самой работой, что и здесь; но в следующем году я уже стану дипломированной специалисткой, и все будет по-другому. Тогда мы действительно сможем работать вместе, понимаешь?» Я не ответила. Какой смысл говорить ей о нашем согласии, раз через несколько месяцев у нас уже не будет права удерживать ее. Я спросила: «Это решено?» Она пристально поглядела на меня секунду, потом сказала: «Да».