В понедельник Мирелла пойдет на работу, график у нее с четырех до восьми. Сегодня мы поругались, потому что я хочу проводить ее в бюро в первый день. Она решительно возразила, говоря, что я выставлю ее в смехотворном свете. Я настаивала, а она чуть не разрыдалась. Я сказала, что хочу знать, кто этот адвокат. «Барилези, я же тебе сказала, кто его не знает?» Она принесла телефонный справочник, быстро пролистала: «Барилези, ну вот, Барилези, адвокат, Бруно, здесь есть адрес, телефонный номер, если хочешь убедиться, что я там, можешь мне позвонить». Я возразила, что хочу поговорить с этим адвокатом. «Ну хоть чтобы показать, что ты на свете не одна, чтобы сказать ему, что никто не заставляет тебя работать, что ты прекрасно могла бы обойтись без этого, что ты просто время убиваешь, прихоть у тебя такая». Она смотрела на меня с отчаянной злобой: «Ты же все испортишь, не понимаешь, что ли? Прихоть такая!..» – раздраженно повторяла она. Я ответила, что она не вольна безнаказанно делать все, что ей заблагорассудится, что она обязана уважать дом своего отца, что не сумеет меня обмануть. Мне кажется, я даже сказала ей: «Тебе должно быть стыдно». А она: «Да чего же, чего именно? Сил больше нет терпеть этот надзор, эти подозрения. Знаешь, на какие мысли ты меня наводишь? Что я напрасно не пользуюсь своей свободой. Такое впечатление, что тебя это расстраивает. Ты с таким трудом веришь в мою честность, что я начинаю думать, что сама ты на моем месте сделала бы это уже в первый день, с первым встречным…» Я заставила ее замолчать, ударив кулаком по столу. «Мирелла! – твердо крикнула я. – Довольно!» Она помолчала несколько минут, потом сказала: «У вас есть возможность завершить любой спор окриком, приказом, а мы так не можем. Но это несправедливо. Впрочем, я даже не знаю, хотела бы я так или нет», – добавила она с оттенком презрения.
Я не удержалась и пошла на работу, хотя по субботам в контору никто не ходит. Мне нужно было побыть одной. У меня есть ключ, в конторе было тепло и пустынно, тихо. Я упала в кресло. Перед выходом из дома зашла попрощаться с Миреллой, предложив ей примирительным тоном: «Я могла бы зайти за тобой, когда ты будешь выходить, вечером, я заканчиваю раньше тебя, подожду у парадной». Справедливости ради должна признать, что заметила болезненное усилие у нее на лице, пока она произносила: «Нет… нет, мам, не настаивай». Я чувствовала, что она борется, чтобы защититься от моей заботы, как от опасности; я спрашивала себя, хватило бы мне смелости поступить так же с моей матерью, и отвечала, что нет. Никогда не смогла бы вот так заявить о своем праве на свободу, не ссылаясь в свое оправдание на какое-нибудь чувство, которое меня так увлекло. В своих письмах к Микеле я обнаружила безудержное стремление покинуть свой дом, родителей; но к этому меня подталкивала любовь к нему, которая, говорила я, заставляла забыть даже о своих обязанностях. Недаром Микеле на днях, увидев, что я не сплю поздно вечером, заподозрил, видимо, что я пишу какому-то мужчине. Он бы и вообразить не смог, что я веду дневник: ему легче поверить, что мной овладели предосудительные чувства, чем признать, что я способна думать. Тогда я спросила себя, не правда ли то, что сказала мне Мирелла в минутном порыве гнева; смогла бы я остаться хозяйкой самой себе, наслаждаясь своей свободой. Но я не знаю, что отвечать. Все вопросы, которые сегодня ставит передо мной семейная жизнь, мучительны.