Вчера вечером мне внезапно пришлось отложить тетрадь, потому что Микеле проснулся и, не увидев меня рядом, отправился на поиски. Я была в столовой: услышала щелчок выключателя, потом шаги в коридоре и еле успела бросить тетрадь в ящик буфета, как Микеле уже был в дверях. «Ты что делаешь?» – спросил он у меня. «Ничего, – ответила я, – закончила прибираться, а теперь как раз иду в постель». Я, должно быть, была бледна, чувствовала, как дрожат руки. Я проследила за взглядом Микеле и увидела на столе перьевую ручку, так и оставшуюся лежать рядом с колпачком. «Ты что-то писала?» – спросил он. Я по глупости ответила, что нет, потом поправилась, сказав, что считала расходы на покупки. Увидела, что он ищет тетрадь с домашними счетами и не находит. «Кому ты писала?» – недоверчиво спросил он. Я рассмеялась, фальшивым, натужным смехом. «Да что ты такое думаешь, Микеле?» – спросила я. Тогда он извинился: «Я и сам не знаю», – пробормотал он. И вопросительно смотрел на меня, умоляя развеять сковавшую его неловкость, не вынуждая его прибегать к конкретным вопросам. Я же, напротив, подначивала: «Ну скажи же… скажи…» Он провел рукой по лицу: «Я думал, что ты пишешь… да, вообще, конечно, вся эта история с Миреллой меня тревожит, я думал, ты пишешь…» Он снова взглянул на меня, прежде чем сказать: «Ну как его? Кантони». Микеле вернулся в спальню, и когда через несколько мгновений я последовала за ним, он уже был в постели, погасил свет.
Может, на самом деле он не боялся, что я пишу Кантони: он боялся, что я пишу другому мужчине. Я хотела бы избавить его от этого подозрения, хотела бы успокоить: но мне пришлось бы сказать ему правду, то есть рассказать о тетради. Я никак не могу рассказать ему, он, наверное, захочет почитать, я никогда не решилась бы дать ему прочесть свои записи. И все-таки я не знаю, что отдала бы, только бы избавить его от сомнений. Особенно меня изумляет мысль о том, что если я, в моем-то возрасте, ни в жизнь бы не подумала писать какому-то мужчине, он, однако же, думает, что я еще могу.
С тех пор как Микеле чуть не застал меня врасплох пару дней назад, я трижды или четырежды перекладывала тетрадь и всякий раз оставалась недовольна новым тайником. Порой мне уже кажется, что Микеле смотрит на меня подозрительно или с показным безразличием подслушивает за мной, пока я говорю по телефону, совсем как я сама подслушиваю Миреллу, чтобы узнать, с кем и о чем она говорит. Я все время боюсь, что он попросит меня: «Поклянись, что не писала никому тем вечером». Я не хотела бы, чтобы меня принудили к клятвопреступлению. И все же иногда я сама надеюсь, что он вернется к этой теме, чтобы покончить с неопределенностью. Желание писать и страх, что тетрадь обнаружат, вынуждают меня вести себя двусмысленно, а это может наводить на подозрения. Вчера вечером, к примеру, я спросила Микеле, не собирается ли он куда-нибудь после обеда. Он же – человек, который, по правде говоря, никогда никуда не ходит, – поднял глаза от газеты и спросил: «Это куда же?» «Не знаю, я думала, ты сходишь прогуляться», – сказала я. «Я-то? С чего бы вдруг?» – удивленно ответил он. «Ну, знаешь, летом ты иногда доходишь до бара на углу, кофе выпить». Он посмотрел на меня с изумлением и не ответил. Уж конечно, решил, что я писала мужчине тем вечером и хочу остаться одна, чтобы писать ему снова.
Я подумала отнести тетрадь в контору, но испытываю необъяснимое нежелание так поступать. Впрочем, даже на работе мне не хватало бы времени или спокойствия, пусть даже у меня уже два года как есть целый собственный кабинет. Продолжать прятать ее дома уже слишком опасно, и с каждым днем опасность нарастает с каждой новой строкой: я потому только до сих пор не уничтожила тетрадь, что, надеюсь, она поможет мне разобраться в поведении Миреллы, вспомнить факты и их последовательность. Я не хочу, чтобы что-то ускользнуло от меня, не хочу обвинять себя в том, что была легкомысленна по отношению к ней. Потом, когда все прояснится, я покажу тетрадь Микеле, просто вырву несколько страниц. Правда, он может заметить. Не обязательно ему показывать.