Я почувствовала яростное желание уберечь его, спрятать, я встану поперек двери, думала я, они не смогут его забрать. Риккардо было семь лет, когда случилась Африканская война, двенадцать – когда разразилась мировая; он годами питался качоттой [5] и сладостями из веджетины [6]. Первые сигареты он получил в подарок от американцев. «Я хотел бы, чтобы ты поговорила с Мариной, – продолжал он, – сначала только мы втроем. Потом я, конечно, представлю ее и папе тоже. Следующая суббота подходит? Папа всегда возвращается в банк, а ты как раз свободна». Я сразу его перебила: «В субботу невозможно: я занята в конторе». Он возразил: «Даже в субботу?» Я объяснила, что в последнее время у меня много дел. Он настаивал: «Ты не могла бы найти какой-нибудь предлог? Прошу тебя, мам, это очень важно для меня». Я ответила, что никак не могу: «Об этом не стоит и говорить». Потом посмотрела на часы, пора было возвращаться в контору.
Я пошла в комнату за шляпой. Не могу, повторяла я про себя, никак не могу. И при этом – не знаю почему – все думала об этих десертах из веджетины. «А я? – яростно бунтовала я. – Разве в детстве я не ела хлеб из отрубей во время первой войны?» Я думала, что отдала другим всю свою жизнь и теперь у меня есть право распорядиться одним днем. Чем больше я это повторяла, тем чаще что-то внутри меня, помимо моей воли, отвечало мне «нет», что-то, что я ощущала как монотонное болезненное трясение головы. Я услышала, как Риккардо входит в комнату, повернулась к нему, сама того не желая: «Ладно, хорошо, – сказала я, – скажи ей, чтобы пришла в субботу: я что-нибудь придумаю». Он в благодарность радостно обнял меня. Я сказала: «Ладно, ладно», ворчливо оторвала его от себя и вышла.
Я бодро шагала в старом сером пальто. Видела в витринах свое отражение и смотрела на него с неприязнью. Мне хотелось отделаться от своей личности, сорвать ее с себя и испытать яростное облегчение: словно я устала носить какой-то тяжелый костюм. Войдя в помещение конторы, я пошла прямо к директору, даже не снимая пальто и шляпу. Он подписывал какие-то чеки. «О, синьора Коссати», – сказал он, поднимая голову и улыбаясь. И продолжил подписывать. Я стояла напротив него, положив сумочку на стол и сжимая ее, словно ища опоры. Директор сказал, что устал, очень загружен работой, сегодня даже обедать дома не стал, съел сэндвич и выпил кофе с молоком. Как бы подтверждая сказанное, указал мне на стоявший рядом поднос. Сказал, что сейчас сложное время, нужно иметь крепкие нервы; из-за этих слухов о войне рынок стал сложным, сдержанным. Я не отвечала, ждала, пока он закончит говорить. Наконец он закрыл чековую книжку и поднял взгляд. Я сказала: «Не могу в субботу». Он не ответил: рассматривал меня с видом человека, который заподозрил неладное, может быть, спрашивая себя, не выражает ли сухая решительность моего объявления скорее отказ, чем подлинную невозможность. Я собиралась заговорить, отвечая на его взгляд, но тут зазвонил телефон. Он коротко с кем-то побеседовал, не переставая смотреть на меня. Положив трубку, он встал и подошел ко мне. Мое сердце сильно забилось, я почти испугалась: за много лет он ни разу не подходил ко мне так близко. Я привыкла видеть его за столом или же сидеть, пока он диктует, прохаживаясь взад-вперед. Он сказал, что я правильно предпочитаю остаться в субботу дома или заняться своими покупками вместо того, чтобы возвращаться на работу. Мне хотелось сказать, что я с нетерпением ждала субботы, что только о ней и думала. Я сказала: «В субботу мой сын хочет представить мне свою невесту». Он пробормотал: «Вот как, понимаю – и снова уселся за стол, тихо произнеся: – Поздравляю». Я так же тихо ответила: «Спасибо». Он перекладывал чеки, особо не вглядываясь, и говорил: «Семейные обязанности…» Потом протянул мне два чека, прося отправить их меховщику своей жены и в фирму-производитель велосипеда его дочки. «Не люблю показывать мои личные чеки сотрудникам, – сказал он, извиняясь, что поручает мне это задание. – Когда речь идет о больших цифрах, мне кажется, лучше…» Я пообещала, что немедленно сделаю. Пошла к себе в кабинет, сняла шляпу и пальто, села за стол. Я пыталась сохранять спокойствие, но внутри меня потихоньку поднималась ледяная ярость. Я прочла суммы на чеках, та, что предназначалась меховщику, была солидной. «Воры, воры и убийцы, – пробормотала я. Пальцы у меня дрожали. – Убийцы», – повторила я, даже не зная, кого обвиняю. Я взяла бумагу и конверт для писем. Но в этот момент внезапно закрыла лицо руками и разрыдалась.