Дом уже кажется мне клеткой, тюрьмой. И все же я хотела бы, чтобы можно было запереть на засов выходы, заколотить окна, я хотела бы вынужденно проводить здесь взаперти день за днем. Я могла бы попросить в конторе короткий отгул, может, это пошло бы мне на пользу. Микеле хотел выбраться куда-нибудь, пойти в кинематограф, а я сказала, что предпочитаю остаться ненадолго вдвоем, вместе. Он огорчился, но все равно сразу уступил моему желанию. Спроси он меня, что со мной, почему я так нервничаю, я бы, может, во всем ему призналась, попросила его о помощи. Мы сели рядом с радиоприемником. Я не знаток музыки, как Микеле, но сегодня Вагнер и меня растрогал до невозможности. Пока я слушала его, мне казалось, что я сильна, больше того – я героиня, готовая на самый отчаянный бунт и на самые невероятные жертвы. Вчера я снова пришла в контору после обеда. Напрасно: одиночество, окружавшее нас, было уже не уютным, а коварным. Он целовал мне руки, шепча: «Валерия… Валерия…» – и звук моего имени тревожил меня. Дни уже стали долгими, солнце упиралось в окна. Я сказала: «Не стоит мне больше приходить, Гвидо».
Мы проговорили два часа, и именно тем упорством, с которым я настаивала, что больше не хочу видеть его в следующую субботу, я, сама того не желая, признавалась, как важны для меня эти часы. Но я неумолима; поэтому мы решили встретиться во вторник в кафе, после работы, словно попрощаться накануне путешествия. Он подвез меня домой на машине, и я согласилась, потому что боялась обидеть его. Он ехал медленно и время от времени поворачивался взглянуть на меня, словно желая задержать в глазах изображение, которое вот-вот должно было исчезнуть. Я не противилась. Прежде чем выехать на нашу улицу, он взглядом задал мне вопрос, не зная, ехать ли дальше, остановиться ли. Я подала знак ехать дальше, все равно это будет один-единственный раз. Потом быстро вышла и подавила соблазн проследить взглядом за темной удалявшейся машиной.
Я бегом взбежала по лестнице и, закрыв входную дверь, вздохнула. Все уже были дома, и я была счастлива снова видеть их, как девочкой встречала мать, возвращаясь с исповеди. Я попросила Миреллу не уходить, сказала, что не очень хорошо себя чувствую. Она ответила, что и так уже решила остаться дома. Микеле был молчалив, рассеян. Пока он не узнает что-нибудь о судьбе сценария, вполне естественно, что он такой; я подбодрила его, сказав, что чувствую: все сложится наилучшим образом.
Я позвонила Кларе, сказала, что хочу навестить ее, и она пригласила меня на обед, но мы не договорились о дне. Я выразила ей свою благодарность за то, что она делает для нас, повторила: «Надеюсь, все сложится». Она ответила, что, вообще-то, надежд почти не осталось, но что мне не следует обескураживать Микеле, потому что она намерена перепробовать еще множество путей. «У этого сценария интересная идея, тебе не кажется?» Я ответила что-то неопределенное: мне не хотелось признаваться, что я понятия не имею. «Разумеется, – продолжала Клара, – его бы надо полностью переписать, но с внесенными исправлениями он вполне годится. Сюжет, конечно, весьма туманный, весьма щекотливый». Я говорила: «Ага… Ну да…» «В этом же и его сила, его привлекательность, я не спорю, – заметила она, – этот мужчина, рассказывающий каждой женщине, что он – другой человек, вышел просто замечательно. А потом, когда он идет по улице с дурной славой, и следующая сцена, когда он возвращается домой, а там жена говорит ему: „Я тебе оставила горячего супа…“ Там есть прекрасные находки, можно было бы сделать серьезный фильм. Но боюсь, что не получится, что ни у одного продюсера не достанет смелости. Я посоветовала Микеле облегчить текст, он говорит, что это невозможно, и, вообще-то, с ним не поспоришь: его характер именно в этом жаре, в этой сексуальной одержимости». Потом она сказала: «Как жаль», добавила, что Микеле мог бы стать очень одаренным кинематографистом, и повторила: «Как жаль».
Когда Микеле вернулся домой, я не сказала ему, что общалась с Кларой.