– Более чем достаточно, – согласилась она. – Вы невероятно много успели раскопать до заморозков.
– А вы превосходно справляетесь со всеми нашими находками, мисс Уэйд. Когда его светлость представил нас друг другу, я засомневался, что вы сможете заменить своего батюшку. Я очень уважал сэра Генри, но не был уверен, что он научил вас всему. Теперь, однако, я считаю, что вы совершенно незаменимы. Не думаю, что герцогу удастся найти равного вам. Я буду очень по вам скучать, моя дорогая.
– Перестаньте говорить об этом, – горячо воскликнула его супруга. – Не расстраивайте меня. – Миссис Беннингтон повернулась к Дафне: – Я всё ещё не теряю надежды, что вы передумаете и останетесь в Тремор-холле.
Дафна почувствовала, как к глазам подступили слёзы. Её ответная улыбка была полна тепла.
– Вы оба были так ко мне добры! Я тоже буду скучать. Но не говорите так, будто мне предстоит уехать уже сегодня. Ещё шесть недель я здесь.
– Я знаю. – Отодвинув стул, мистер Беннингтон встал. – Но без вас следующая весна будет совсем другой. А сейчас я вынужден откланяться – его светлость хочет, чтобы мозаичные полы были отреставрированы к его возвращению. – И с этими словами он вышел.
Миссис Беннингтон повернулась к Дафне:
– Только что пришло ещё одно письмо от миссис Тревес, моей подруги. Представляете, Лондон всё судачит и судачит о том, кого же наш герцог выбрал себе в супруги! Разумеется, его избранница должна быть дочерью графа, самое меньшее. Однако разве в это время года в городе может находиться кто-то выше виконтессы? Вряд ли, светские люди не возвращаются так рано в столицу. Что же получается? Если его светлость отправился в город так скоро после своего предыдущего визита, то, полагаю, по одним только деловым соображениям. Не для встречи с леди Сарой. Или, быть может, он хочет повидаться с сестрой? – И миссис Беннингтон посмотрела на Дафну, словно бы ожидая, что та подтвердит одно из её предположений.
Дафна резко встала.
– Леди Хэммонд не упоминала об этом. Извините, мне нужно идти, – сказала она и быстро пошла к выходу. Миссис Беннингтон только и оставалось, что изумленно открывать рот.
– Моя дорогая Дафна, вы плохо себя чувствуете?
– Совсем нет, – откликнулась та, выходя из комнаты. – Просто мне нужно многое успеть сделать.
«Мне нет никакого дела, женится Энтони или нет, – твердила себе Дафна, идя по дорожке к антике. – И вчерашний день я забуду. Обязательно, обязательно забуду!».
На столе её дожидалось мозаичное изображение Европы. Дафна смотрела на него и не видела. Перед глазами стояла другая картина – обнаженные мужчина и женщина с
Вчера вечером он касался её так. Она помнила каждый миг. Твёрдость его тела за спиной. Объятия. Низкий голос, шепчущий на ухо. Поцелуй. Прижимающееся к её ягодицам возбуждённое естество.
От одного этого воспоминания Дафну всю словно бы окатило жаром, язычки желания заплясали по коже.
Ей уже не раз доводилось видеть откровенные изображения. Но видеть – это совсем, совсем не то, что чувствовать его прикосновения, тонуть в его поцелуях, задыхаться от неописуемого блаженства и болезненного желания и предвкушения большего.
Он собирается жениться на другой. Как он мог
Слова Энтони насмешливым рефреном застучали у неё в голове, и Дафна вдруг поняла: если мужчина желает женщину, это не значит ещё ничего. Последние недели Энтони беспрестанно флиртовал с ней, и она флиртовала тоже. Им обоим это нравилось. Он целовал её, и она отвечала. Оба они хотели большего, и они получили это большее.
Любовь и страсть не всегда идут рука об руку. Энтони желал её, но не любил. И она желала его. Даже сейчас всё её естество стремилось к нему. Но любовь? Нет, она не любила его больше. И вчерашним вечером именно желание приоткрыло ей врата рая. Любовь же – разбила сердце. И нельзя, нельзя об этом забывать.
Глава 18
Энтони с головой погрузился в работу. С раннего утра до позднего вечера он занимал себя герцогскими обязанностями, делами поместий, встречами с находившимися в городе членами Общества антиквариев и, конечно же, музеем. И всё для того, чтобы забыть. Не думать о глазах цвета лаванды. Не сгорать от страсти.
Однако стоя в увенчанном куполом центральном зале музея, которому вскоре предстояло стать пристанищем для лучшей в мире коллекции древностей романо-британского периода, Энтони осознал, что каждая фреска, каждая мозаика, каждая винная амфора напоминают ему о том, от чего он так старался убежать.
